1

В январе сорок шестого года в тот же месяц как только вернулся из армии, избрали меня председателем в нашем колхозе «Чулпан». Думать про это не думал — и на тебе: сразу в председатели! Был бы опыт, а то ведь до войны успел лишь два года поработать в колхозе сче­товодом, с бумажками да цифрами возился, а чтоб хозяй­ство вести, людьми руководить — никакого ясного пред­ставления об этом не имел. В армии, допустим, там дру­гое, там строгая дисциплина, не просьбы, не указания — приказы!.. А колхоз — не строевое отделение, не взвод, не рота. Армейские мерки здесь не подходят.
— Не уговаривайте, товарищи, не сумею я оправдать вашего доверия, — сказал я землякам на собрании. — Ха­рактер у меня, если не забыли, не из спокойных. Сам за собой знаю: вспыльчив. Не раз из-за этого сильно стра­дал, терпел... И есть же у нас в деревне люди постарше, поопытнее меня!
Но мне ответили:
— Если будешь чересчур горячиться, охладим. Моло­дой, поэтому стариков обязан слушать... А знания у тебя есть, грамотный: как-никак десятилетку кончил. Счетово­дом был — никогда не обманывал, от дела не бегал. Нам такой в председатели и нужен!
И в не полных двадцать пять лет, значит, впрягли меня в председательскую телегу...
А не из легких эта телега! Особенно тяжело ее было тащить по той, послевоенной дороженьке, когда прыга­ла она с ухаба на ухаб.
Я это почувствовал сразу же, в первый день как стал «хозяином». Колхоз наш маленький (всего сорок три хо­зяйства), и поэтому не было ни бригадиров, ни какого-нибудь специально выделенного председателю помощника. Все дела — большие ли, малые — вел один председатель. И обойти все сорок три дома, объявить, кому куда заступать на работу, — тоже считалось его обязанно­стью.
А первый мой председательский день начался так... Собрал я народ на ток, распределил по рабочим местам и решил забежать домой, чтобы позавтракать — стоял в печи чугунок с горячей картошкой. Только располо­жился за столом, вбежал мальчик. Шмыгает носом, го­ворит:
— Ульфат-абый, вас на ток зовут. Там у них лопнула шестерня переводного вала молотилки!
— Отчего ж она лопнула?.. Не успели начать — с утра пораньше...
Растерялся я от этого неожиданного и неприятного ...из­вестия, иначе не задал бы мальчонке такой бессмыслен­ный вопрос. А тот, хоть с кулачок сам, оказался языка­стым и, ехидно улыбаясь, сказал:
— Мы спрашивали ее, но она нам не ответила. Пой­демте, Ульфат-абый, быстрее, сами спросите, почему она сломалась. Может, вам, как председателю, признается?
Рассердился я:
— А что, по-вашему, запасная шестеренка у председа­теля в кармане? Зачем было ко мне бежать? Запчасти должны быть у завхоза, в амбаре они должны быть, энэ-кэш1. Разве Галим-абый не знает об этом?
Но мальчик и тут нашелся:
— Если б запчасти в амбаре лежали, вас бы не ста­ли беспокоить. Кушали б тогда себе на здоровье... А тут видите какая вам к завтраку приправа!
— Хорошо, — сказал я, — ступай. Сейчас приду.
До еды ли действительно, когда знаешь, что люди вы­нуждены сидеть без дела. Натянул шинель, нахлобучил ушанку и поспешил на ток. А там вижу следующую кар­тину... Все греются у костра, кто помоложе, пареньки и дев­чата, затеяли шумную возню, а Галим-абый, обычно по­дающий снопы в барабан молотилки, сосредоточенно возится у шестеренки. Мороз лютый, но шапка у него сби­лась на затылок, варежки валяются на снегу. Лицо серди­тое: не подступись! В другое время первый бы заговорил, а тут не обратил на меня никакого внимания.
— Что же будем делать, Галим-абый? — спрашиваю его. —Неужели не держали про запас такую штуковину?.
Он отозвался с досадой:
— Были б у нас сейчас запчасти! В прошлое лето в достатке имелись они на складе Сельхозснаба. Говорил я тогда Радифу об этом, просил: выпиши, позаботься... Но он, хромой шайтан, не послушал меня, а теперь расхле­бываем...
— Что же посоветуешь, Галим-абый?
— Знаю точно, Ульфат-энэкэш, сейчас уже в районном
складе таких шестерёнок нет. Умные люди разобрали. Разве у соседей наших занять? Может, найдется у кого лишняя, не пожалеют?