2

Председателем меня избрали в конце января, и чуть ли не месяц прошел, пока добывали шестерню, будь она неладна! А молотить еще столько, что, если ничего не случится с машиной, дай бог к середине апреля закончить.
Правда, сейчас, когда уже темнеет не так рано, солн­це светит ярче, в один день можно сделать столько, сколь­ко в январе делали за два дня. Не только можно — де­лаем! Народ у нас старательный, и надоело людям бед­ствовать: война кончилась — хочется скорее своим трудом хорошую жизнь вернуть. Вот только лошади беспокоят меня. Смотреть на них жалко — такие доходяги. Худющие, ребра за версту пересчитаешь. Хоть бы конюшни были теплые, а то ведь, как ни затыкай щели, ветер вовсю сви­стит в них. Стены как решето. В сорок третьем солома с крыш коровам на корм пошла, потом летом следующего года кое-как покрыли, но кто делал? Дети да женщины… До весны б дотянуть — не сорвало б такую крышу...
Сейчас лошади держатся только на овсяной и пшенич­ной соломе —и той в обрез, даем с оглядкой, — а фуража никакого не получают. Есть у колхоза, в тридцати кило­метрах от деревни, прекрасные луга на острове — посре­дине реки Камы. Пятьдесят семь гектаров. Однако вот уж три года не было у колхоза сил взять оттуда сено. Этим летом, кровь из носа, а надо будет обкосить те ост­ровные гектары, чтобы будущую зиму встретить, как пи­шут в газетах, во всеоружии.
Но как нынешнюю зиму проводить и весну выдержать? Молотьбу-то лошади, может, и выдержат. Но ведь на них, одрах этих, предстоит вспахать и засеять все наши колхозные поля! Из четырехсот девяноста четырех гекта­ров земли весной надо вспахать триста семьдесят, а этот больше тринадцати гектаров на каждую лошадь! Солид­ная нагрузка. А на трактор надежды нет. В МТС мне прямо заявили:
— Товарищ Хакимов, на нас в эту весенне-посевную кампанию не рассчитывайте. Побольше вашего колхозы, и те обеспечить не можем. Вы уж как-нибудь сами, тяг­ловой силой...
«Как-нибудь сами...» Хочешь не хочешь, выручить мо­гут лишь свои лошади. До войны обычно перед весенним севом их целый месяц не загружали никакой тяжелой ра­ботой, а кормили усиленно. Сейчас об отдыхе для них говорить не приходится. Но вот подкормить бы... В колхо­зе есть и рожь, и пшеница, и овес. И государственный план по хлебозаготовкам нами давно выполнен. Однако строго-настрого, запрещено стравливать зерно на корм скоту. Потому что есть еще в районе колхозы, не спра­вившиеся с планом. Крупные колхозы в годы войны ока­зались не в состоянии обрабатывать и засевать все свои пахотные площади, а план по сдаче хлеба с них не сни­мался. И, короче, нам надо ждать, чтобы план выполнил весь район, мы не смеем сами распорядиться своими за­пасами до особого указания...
Как-то в эти дни, когда от тревоги за лошадей ходил я сам не свой, остановил меня Галим-абый. Работал он, как прежде, на току. Сказал с укоризной:
— Если будем так же морить лошадей, они совсем скоро ноги протянут! О чем ты думаешь, председатель? На какое чудо надеешься?
— Думаю точно так же, Галим-абый, как ты. Плохи наши дела, — ответил я ему. — Но что же делать, ведь на фураж разрешения нет. Строго с этим!
Галим-абый посмотрел на меня пристально и покачал головой:
— Эх, сынок, сынок!.. Сказано: не давать лошадям ни грамма фуража... Пускай! Но ведь мы, колхозники, сами еще должны шевелить мозгами. Нам сеять-пахать — не кому-то за нас... Каждый работник должен крепко думать о своем деле. Творчески подходить, с головой то есть. То­варищ Ленин именно так учил. Я сам читал его слова об этом. Давай-ка, Ульфат, и мы помозгуем...
— Что же тут, Галим-абый, придумаешь? — начал было я, но он решительно перебил меня:
— Захочешь — придумаешь! Мы на току каждый день обедаем с двенадцати до часу... так?
— Ну?
— Давай во время обеда оставлять лошадей на току и кормить их там овсом!
— Но ведь молотим пшеницу — не овес...
— Это уж моя забота, об этом ты, Ульфат, не беспо­койся. Намолотить овса недолго, только бы ты был в кур­се... За каких-нибудь полчаса намолотим на неделю!
— Да-а... однако вряд ли нас за это по голове погла­дят.