ЗИМНИЕ ЯБЛОКИ

Чемодан стоял у порога. На замках была ржавчина. За дверью в коридоре соседка выбивала одеяло, как будто стреляла из пушки.
.Он поцеловал ее, и она вздохнула.
— Ты уж не провожай.
— Конечно, конечно — заторопилась.— Я тебе по­машу из форточки. Конечно. Ты возьми что-нибудь почитать на дорогу. Там тоска, и все едят.
— Они всегда тут колотят пыль?
— Много детей,— сказала она.— Не напасешься. В коридоре стало тихо. Соседка откашлялась уже
в квартире. Словно постучала по груди кулаком.
— Я завернула пирожки, Гриша.
— Да, да... Не говори больше ничего. Он ухватился за чемодан, но еще постоял.
— Прощай, Малышка. Бог даст...
— Он и так много дал,— сказала она.— Прощай.
И вот он ушел. Отзвучала дверь, успокоилась лест­ница. Вечерний снег погасил следы. Ничего не оста­лось. Правда, в доме еще пахло устоявшимся теплом табака и еще чем-то не ей принадлежащим, но, в конце концов, и это незаметно исчезнет.
Она устало опустилась на стул, вытянула руки на коленях и плохо улыбнулась. Это была не ее улыбка. Знакомо стучали часы, но циферблат словно запылил­ся, и ей показалось, что стрелки давно уже неподвижны под тяжестью пыли. Она резко поднялась и встряхнула волосами. Они легонько упали на плечи, посеяв светя­щееся облачко. Кошка вошла из коридора и села на пороге, безучастная, потерявшая нюх и слух. Она была настолько стара, что всегда путала двери. Оди­ночество стиснуло грудь, и холодная пустота задержа­лась у горла.
— Вот и все,— сказала она. И прислушалась к дру­гой жизни, которая была ощутима только ей, непри­метна для чужого глаза и будто отстаивалась в ясной глубине сердца. И этот слабый звон возвратил ее к про­летающему в темноте снегу, который вспыхивал в квад­рате окна, к белому саду с одиноким деревянным до­мом, который спокойно стоял за деревьями. Сколько она помнит, в странном доме никогда не шумели, не пели, а стирали и сушили белье, в летние дни пили чай на открытой веранде, и маленький сад не знал быстрых детских ног, отсвечивая до поздней осени нетронутыми яблоками. Яблони сиротели в одночасье. И когда ста­рик успевал опустошить сад, оставалось загадкой — просто еще вечером яблоки горели на холодеющем закате, а к первому свету в саду было чисто и голо. Отброшенная лестница, как древесный скелет, выделя­лась на нищей траве.
Теперь в саду было бело, и темный дом на снегу не светился окнами, а словно закрыл глаза, как постарев­ший человек перед большой зимой.
Она отошла от посиневшего окна, шаги ее отозва­лись вздохом половиц. Надо было что-то делать, чтобы обмануть навязчивую память, но кровь точно захолоде­ла, и сделалось вдруг зябко. Она пересилила себя и принялась перебирать книги. Те, что остались от него, она складывала в сторонку, в сухой дальний угол. У со­седей завели музыку. «Порвали парус, порвали па­рус!»— хрипло кричал человек, точно раздирал на груди рубаху. И еще, и еще.
Четыре шага туда, четыре обратно — стопка росла, как поленница. Это немного отвлекло, заняло мысли, но опустошенность не кончалась. Рядом лежала ее тень, маленькая, с поднятыми плечами. Она покачала голо­вой, тень сделала то же самое, но, как ей показалось, чуть помедлив. Ветер широко прозвенел по стеклу. «А он уже на вокзале,— подумала она,— и вокруг люди, ему не так пусто».
Она медленно вошла на кухню, достала с полки газеты и обложила книги легкими раскрытыми листа­ми. Потом, вспомнив о мягком, бесполезно брошенном пледе, который поела моль, выволокла и его из кла­довки, старательно освободила от пыли и набросила сверху на газеты. Получилось нечто вроде тумбочки или удобного сиденья. Теперь его присутствие в комна­те поубавилось. Она слабо усмехнулась и посмотрела на себя в зеркало: глаза, удивленные, будто остано­вившиеся, родинка над левой бровью — знак доброты и участливости, так говорила сельская бабушка в ее детской давности, волосы, стекающие с плеча, легкие, с бронзовым отливом,— все это на минуту отразилось в тихом взоре, опечалилось. Она взяла тряпку и про­терла зеркало, словно попыталась снять свое отраже­ние. Гладкая поверхность засияла, и светлые блики пролетели по ее лицу. Точно так же она обновила часы, как будто время отныне могло идти как-то иначе. Стрелки хрустнули под рукой. Она удивилась простой мысли, не посещавшей ее раньше — вот время лежит на ее ладони, но слабые стрелки не подчиняются жела­нию хотя бы маленькой задержки, а совершают свой равнодушный ход. Возвратить их назад можно, но это ничего не изменит. Он не вернется.