Говорил я с Казимиром всего один раз, и то по необ­ходимости — просил молока. Он вперед человека слова не скажет, выждет.
— Что ж в такую даль пришел? — сказал мне, по­давая банку с творогом.— За клубникой бы ладно.
— Не стало ближе,— ответил я. — А молока нет?
— Ты неси, неси и будь здоров с дитем вместе. Мо­локо — только водичка для творога. Так-то, сын родной.
Жив ли старик-то, все знающий про долголетие? Ему ли до зависти: все свое — при себе. А я что на­жил—растерял.
Я, было, собрался дойти до изгороди, поздороваться с Казимиром — всего-то десять минут ходу, но пошел просекой мимо застеснявшихся берез, пересек сумрак папоротника, раздвинул ветви орешника и оказался на поляне.
Дом насквозь сиял растворенными окнами. Слабо выдувало сквозняком занавески. За низенькой оградой стояли мальвы. Крыльцо точно смеялось из-под козырь­ка крыши. Выцветшая на солнце входная дверь музы­кально поскрипывала. Болталась цепочка. Я ожидал, что вот сейчас выкатится мне навстречу незлая собака с круглым хвостом, полает для приличия.
Но дом был погружен в облако тишины, как в глу­бокую думу.
Я увидел и щель для почты, и выжженные лупой надписи, прямо и наискосок, своеобразные узоры двери.
Вошел в прохладные сени, отвел железный крюк за косяк — его забыли брошенным. По обеим сторонам пересыхали полешки. В углу красовалась бокастая боч­ка, верно, для засолки капусты. Открыл крышку и вдох­нул отчего-то радостный, отдавшийся ликованием в гру­ди винный запах застарелого, чисто выскобленного де­рева, и забилось сердце, обгоняя дыхание. Даже голова слегка поплыла.
Я потянул на себя тяжелую дверь и почти вбежал в большую светлую комнату, гулко зазвеневшую от дви­жения воздуха.
Здесь ничего не было лишнего: крепкий, сделанный навсегда стол, покрытый скатертью (я рассыпал на нее васильки), стулья с гнутыми спинками, продавленный диван со свежей накидкой по пристенным подушкам, шкаф с уложенными стопочкой рубашками и галстуком на гвоздике, этажерка, приклонившаяся к стене, с кни­гами, расставленными кое-как, цветок в горшке — чай­ная роза, на листьях ни пылинки...
Я снял с полки книгу, самую толстенькую, сел на ди­ван в теплое углубление и принялся листать страницы. Я переворачивал гладкие листы, ища старинные рисун­ки, спрятанные обязательно под папиросной, шелестя­щей от дуновения бумагой, где особенно мне нравились шуты в колпаках и туфлях со вздернутыми носами.
Оставил книгу, не дойдя и до середины, такое меня охватило нетерпение, скользнул взглядом по стене к овалу зеркала. Рядом висела картина с тонущими в океане людьми. В зеркало я даже не заглянул. В уголке картины, в нижнем правом уголке, с фотографии на меня посмотрел мальчик с черными глазами. Мальчик с косой челочкой.
— Здравствуй! — сказал я.
Мне стало необыкновенно легко. Достал из теплой духовки, из печной пазухи кастрюлю и взял сверху кот­лету.
- Так и осматривал дом, точно задыхаясь от любопыт­ства.
Все здесь было на месте для необходимого дела — и наструганная лучина за печкой, и щекастый самовар с башенкой конфорки, и высокая кочерга... Приметил рассохшийся паркет пола под окнами, смазанную синь­ку наката на стенах.
Я ничего не переживал, ни о чем не помнил, совсем не тревожился. Время отлетело от меня с легкостью бересты.
Как вошел в дом, так и покинул его с чувством глу­бокого успокоения, умиротворенный тишиной.
И лишь за деревьями, за березовой просекой, как будто опамятовался.
Да ведь это же я был в своем доме! Доме детства. Господи, его же снесли давным-давно! Как же так? Как он здесь оказался, в лесу?
Я рванулся назад к поляне, где только что просиял мне навстречу дом. Рванулся всем обмершим и зале­петавшим сердцем, но вокруг на семь верст все было пусто. Меня уговаривали вернуться деревья, а я все бежал, бежал и, кажется, до сих пор бегу и не могу остановиться.