Вновь я посетил…

Тропинка прямо-таки падает в рожь, перепрыгивая через небольшой, неглубокий и сплошь заросший мелкой гвоздикой ров. Позади остается деревня на бугре с лентой дороги, с красной испариной вишни по садам.
Рожь сухо шелестит, накатывая духотой. От зноя некуда деться. Мне бы ц луга, к озерам, блестеть смуг­лым телом, выходя из воды, неся на груди золотистый налет ряски. Мне бы пропадать там целый день, как в душистом погребке.
Но одна и та же тропинка вот уже столько лет ве­дет меня, повелевая, всегда в зной, в непрекращающую­ся жажду.
Кажется, ничего не стоит обернуться к лугам, но я привычно отыскиваю крупные васильки среди колось­ев, собираю их в горсть — зачем? Кому? Нелепость сму­щает меня, но васильков становится все больше, больше, они сами так и льнут к рукам, и наконец я их плотно стягиваю, как бечевкой, хрустящей соломкой. Теперь удобно нести.
Уже полдень. Солнце стоит прямо над головой в царственном покое пустынного неба. Оно такое же близ­кое и живое, как легонько покалывающие ладонь цветы, как переплетающаяся сухими стеблями рожь.
Поле бесконечно. Упругий дурман охватывает меня, погружает, словно стремясь накрыть с головкой. Мягкая, как зола, пыль покрывает босые ноги.
Почему я вышел из дома босиком, и никто не надо­умил меня прихватить с собой какие-нибудь легкие сандалии, как будто нет никому дела? Ну, да ладно, не возвращаться же, в самом деле.
Рожь и в безветрии катит волны к железнодорож­ной насыпи, точно у нее есть свое течение. Я миную рельсы, жирные, с тугими каплями дегтя шпалы, говор­ливые камешки гальки.
Почему-то вспоминаю, как укладывались на широ­кой скамье двое слепых — он и она — в станционном до­мике ожидания. До этого они пили молоко, как дети, проливая капли на грудь, пили, вздыхая, сосредоточив­шись на своем. Глаза осмысленно упирались в стену, где притулился я. И вот улеглись, пошарив руками, при­жались друг к другу, обнявшись. И забылись.
— Завтра поедем,— вдруг сказала она молодым го­лосом.
— Когда поёшь, голову-то не запрокидывай,— сра­зу откликнулся он.— Не туда тратишься.
— До чего надоел,— устало сказала она.— Вечно не­доволен. Я стараюсь, стараюсь. Петь — не работать.
— Вот и пой, а не запрокидывайся. Глядеть, может, плохо на тебя, выставляешься. Надо, чтоб само лилось, а не старалось.
— Не больно в театре,— утихала она.
— Вот-вот,— сказал он ей с укором.— Небось, мо­лодая еще. Не хоромы наживать. Я чую, ты запроки­дываешься. Поёшь — будто режут тебя.
— Привыкну,— согласилась она, чтобы не потерять сон.
А я тогда крадучись вышел на волю, пока они не услышали меня, и приостановился у раскрытой двери.
— Никак был кто-то?
— Не все тебе одно — был, не был. Живи по себе. Вон он, домик тот, вытерпел годы, не завалился. На
какую надобность запал разговор случайных людей. «Живи по себе» — и эта подробность не отлетела. Сколь­ко жил — примерял к душе чужие судьбы, так и оста­лось привычкой...
Край леса песчаный — то ли река тут текла, то ли вешней водой намыло. Песок чем глубже, тем зернистей. Елочки по нему разбежались. Тут и трава пошла, тем­ная, сочная, клочками. И встали сосны одна к одной, ровные, выглаженные вверх прямизной, как дозорные, с вершинным оглядом простора.
Шишки упираются в ступни, едва сойдешь с тропы.
Куда я иду? Мной управляет, притягивает к себе чудесная сила, и нет мысли, чтобы не подчиниться ей. Чувство умиротворения распрямляется во мне гибким стеблем. И точно так же я всхожу наверх по уже чис­той, ласкающей шаг траве свободного, не заселенного кустами склона.
Сажусь на пень не от усталости, а словно от непонятого предвкушения чего-то неожиданного, о чем догадывается душа возбуждением, что непременно сбудется и отчего холодит лопатки.
До малой черточки все здесь знакомо. Подайся вправо — и за чернолесьем упрешься в изгородь. Там оживет старый человек, будто сошедший с иконы, — Казимир. Что я знаю про него? Да ничего особенного по большой, скопленной по малости жизни: тихий старик с ясными глазами, настолько тихий, как гнездо в чаще, что не слышно и не видно его постороннему. Вечерами сидит семидесятилетний, на крылечке с женой — мо­лодой женщиной Елизаветой, отзывающейся на каж­дое его движение, да так нежно, так сокровенно, будто что и есть весь смысл переливающейся за края полне­хонькой чаши жизни, подле которой сидит Казимир с, казалось, навсегда открытыми неморгающими глазами на солнце. Тут же играет на приступке их сынишка со странным именем — Порошка, в полосатых желтых тру­пах и маечке, как перемазанная в цветочной пыльце пчела.