— И что же?
— От тебя не пахнет деревней.
— Это как?..
— К сожалению,— сказал я. Мы помолчали.
— Я вас обидела? — спросила она потом, выдержав паузу.— Не так вела себя? Да скажите же! Что за странность говорить всегда коротко.
Я достал сигареты, спички. Положи, перед собой.
— Кажется, я где-то переборщила. И теперь вы бу­дете разочарованный.
Я поражался ее умению подбирать слова, сцеплять их без запиночки. Речь ее хорошо была отлажена, лилась без всякого усилия.
— Как ты учишься?
— Я? — удивилась она.— Хорошо. Успеваю. Папы нет, он бы обрадовался. Уж очень он хотел, чтобы я получилась как человек.
— А где он?
— Умер. В солнечный день... И не болел. Она вдруг стала серьезной, нахмурилась.
— Может, я показалась вам слишком довольной. Так вот, я уже четвертый день хожу по городу. Домой мне нельзя. Там — перемены. Да и не до меня. Ночую у подруг.
Вернулся официант. Извинился, что забыл принести воду. Появился с душистыми запахами. Переставил тарелки. Открыл боржоми.
— Можете курить. Я открыл форточку. Сегодня тихо.
— И цветет миндаль,— сказала Алевтина.
— Спасибо,— это я сказал официанту.
Наполнил фужеры. Глаза в глаза, мы грустно смотрели с ней друг на друга. По-иному смотрели.
— За здоровье на земле,— сказал я.
— И то ладно,— сказала она.
Официант с интересом оглядел нас, чуть отойдя. — Давай-ка поедим,— сказал я.— Что-то я тоже проголодался.
— А больше я ничего не скажу. Чужая душа — по­темки. И еще: мысль изреченная есть ложь... Грамот­ная я, да?
— Грамотная. Умная, как черепаха. Не горюй,— сказал я.
— Есть такой фильм.
— Да. Вот и не горюй.
С мясом расправились быстро.
— Ничего, ничего,— сказала она сама себе.— Уст­роюсь на работу. На молокозавод. Закончу вот десятый, и будет порядочек.
Она встряхнула волосами. Засмеялась внезапно, громко.
— Как смешно вы меня испугались.
— Нисколько.
— Так вы же себя не видели.
Чашечка кофе в ее руках была похожа на цветок. Что-то тягостное, томившее меня ушло из сердца.
— Могу я тебе чем-нибудь помочь?
— Нет, нет. Не надо этого. Этого не надо. Вы и так бог весть что подумали. Взрослые подозрительны, вечно дуют на холодную воду.
Она мягко промокнула рот салфеткой и отодвинула недопитый кофе. Раскрытыми ладонями оправила волосы.
— Простите меня, пожалуйста,— сказала она. Слег­ка придвинулась лицом.— Простите...
— Да что ты заволновалась? Ничего не произошло.
— Я привязалась к вам, как собачка, чтобы про­учить одного человека. Нехорошо это. Чтоб он увидел, хотела...
— Ну и как?
— Он весь так и вытянулся.
— Спасибо за роль,— сказал я.
— Вы меня простили?
— Забудем,— сказал я.— Главное, не горюй.
Притихшая, она прошла через пустынный зал к ве­шалке. Остановилась перед зеркалом. И наблюдала за мной краешком глаза, пока я расплачивался с офици­антом.
«Грустно у моря весной, — думал я.— Почему мне всегда грустно весной у моря. И каждый год я еду сюда, стараясь поспеть к цветению миндаля... Где же ваша дама с собачкой, товарищ Ложкин?»