ЦВЕТЕТ МИНДАЛЬ

Я находился здесь уже с неделю. Приехал в дождь, а к вечеру густо повалил снег. Все стало тихо, бело. Снег не успел растаять, и утром его было так много, что он тяжелел прямо на глазах, прогибая ветви. И так же быстро сошел ручьями. Точно вся и забота была — промыть вешней водой камешки. Но повыше, на взгор­ке, остались чистые сугробы света.
Начиналась весна. А у нас, в средней полосе, еще стояли морозы за тридцать. Фиолетовый воздух, каза­лось, леденел в безветрии, обжигая лицо. Пар вылетал клубами из хлопающих дверей. Звуки приглушались. Среди ночи за окнами зима нет-нет да похрустывала крепкими кочанами капусты.
В горах было тепло, глухо, влажно. Зацвел миндаль. Утром я спускался за газетами к набережной. По старой листве, укрывшей землю, ходили скворцы. Я вздрагивал от внезапного шороха. Оперенье скворцов было блестящим, черным. Они шуршали повсюду, дружно, по-хозяйски, а то неожиданно замирали. Задумав­шись, я забывал о них — и тут-то вздрагивал, так бес­покойно они принимались возиться в подсушенной лист­ве. Только треск перебегал от дерева к дереву.
А то на дорожку вылетали белки, гоняясь друг за дружкой.
По дороге я останавливался у обнаженного иудова дерева. Оно лоснилось, как жирная пастила, розоватым стволом. Бескорое, беззастенчивое, оно и бросалось в глаза наготой, как странный призрак. Я дотрагивался до него ладонью, зачем-то царапал ногтем, желая убе­диться, что оно действительно живое, а не окостеневшее.
А чуть пониже на скамейке сидела девочка и по­кусывала ветку миндаля. Я ее встречал несколько раз и лишь однажды застал с подругой на дальней лавке. Они курили одну сигарету, жадно затягиваясь и каш­ляя, молча и сосредоточенно, точно выполняли строгое задание. Больше мучились, но изображали удовольствие.
Но потом она была одна, всегда в красном плащике и с открытой головой, даже тогда, когда обильно падал снег. И скамейку выбирала на самом видном месте. Сидела и отдирала зубами кожурку с ветки. Мы взглядывали друг на друга — в первый раз она сверкнула испуганно глазами, потом привыкла — и прос­то проскальзывала взглядом, холодновато и отчужденно.
Она приходила сюда, как какая-нибудь старушка по своей бесполезной теперь памяти, приблизительно в од­но время и прислушивалась к окружающей жизни, как мне показалось, очень внимательно и осторожно.
Здесь собралась прозрачная тишина весны, как ли­повый настой в стеклянной банке. Ветер давно позабыл дорогу к этим оврагам да закоулкам, петлял в горах, обдувал вершины, вольнолюбивый странник — что ему было делать в заброшенных садах, где пахло заплесне­велым вином, подмокшим деревом заколоченных доми­ков и едва уловимым запахом пробуждающейся земли. Красный плащик так и плескал мне навстречу. Девочка, должно быть, училась в классе девятом, я пришел к такому выводу по ласковому выражению ее лица, по углубленности взгляда, округлости рук и высо­кой шее с тонкой цепочкой.
Я попробовал представить ее жизнь, возможно, пер­вую влюбленность, горькую, как веточка миндаля в по­ру цветения. Поглядел как бы глазами своей мелькнув­шей юности и улыбнулся, с грустью принимая тяжесть сердца. Незаметно скопилась жизнь, ах, как быстро набежали годы...
Вспомнилось — и будто выглянуло на меня крылеч­ко из-под козырька постаревшего домика, и точно под­мигнул мне некто невидимый за створками замкнутой двери,— пасмурный двойник. Рано, однако, я уже успел ежиться с неизбежными сумерками жизни и даже научился видеть в темноте, не ахал и не охал, пригото­вился к долгому пути и нелегкой поклаже, привык снисходительно относиться к капризам желания, при­бегая всякий раз к иронии, хотя до пятидесяти еще не дожил. Одним словом, запасался мудростью...
И девочку оценил былым мгновением, коротко блес­нувшим в памяти. Сказать, что при этом сладостно окатило светом, я не могу, но душа моя все-таки стран­но отозвалась, как будто вот здесь мне было назначено первое свидание и девочка только для меня привстает со скамьи.
И душа не ошиблась.
— Здравствуйте,— сказала она.
— Добрый день,— удивился я. Снял фуражку и пригладил волосы.