Он подошел к ней, потерся головой о плечо, совсем как та собака. Подошел к спустившейся прямо на пол, подломившейся от усталости, всегда с родным запахом.
Чистым мылом пахла мать, изрезанной картошкой, холодной водой. Он привык глядеть на ее лицо, как на перебегающую воду, как на скользящее под светом лезвие ножа. Свежими глазами он глядел на мать. Она была частью всего, а не руками, ногами отдельно. Иногда он видел, как росла она деревом. В складках одежды проглядывали птицы. А то усыхала в камень, лежала посреди поля, не на одеяле вовсе, не мертвая, но будто не живая.
— Ты дыши, дыши,— сказал он, прислонившись к ней, соединился теплом.— Похлебай воздух. Собака умная, я думал, чего она делает — а она воздух хлебает. В горле у нее как лампочка горит, вечно светло. Она отвыкла говорить, вот воздух и хлебает. Нахлебаться не может. Про нас все знает собака. Голова твоя про­шла? Или все трескается пополам?
— Проходит, проходит. Выкручивается. Ты поди к собаке, отнеси хлебные корки. Может, старые пряники ей размочить?
— Папанька, что ли, заявится?
— Рано.
— И чего тогда царапаешь по стене. Убегла б ты от него. Меня за шкирку— и айда!
— Так не говори, не говори. Или можно так-то? Про отца родного.
Мать окатилась испугом. Ток прошел по спине. Гусиной кожей покрылись руки к локтям.
— С Марьямкой жил бы, отца б не было,— затянул он, как песню.— Чай не больно с отцами пить надо. Обижать некому. Марьямка свободная живет, руками себя не ищет.
— Она тебя выструнивает?
— Не-е, она на гитаре играет. Ляжет на диван, ги­тарой живот закроет и слезы из глаз текут под музыку.
— Я ей покажу!
Он как не расслышал, забеспокоился.
— Меня подзовет, руками обхватит, я дышать пере­стаю.
— Вот-вот, от одинокости она... Дальше-то как?
— Кончаются слезы, смеяться начинает. Из нее как цветы падают. Я тоже с ней. Весело. Пластинку разрешает крутить.
— А ты?— отрешилась от забот мать.
— Ставлю пластинку. Шипит. Я Марьямку жалею, она с горем живет-обнимается. «Дыр у меня, дыр-то!» — говорит.
— Господи, откуда в голове у тебя такое? С горем живет... С ним не живут, а помирают помаленьку.
— И нету! Хочешь плачь, хочешь смейся.
— Какое же тогда горе?
— Не навечно оно, а все приходит. Марьямка свет гасить боится. Лампа у нее под красной материей, будто яблоко. И спала б на свету, ночи не дожида­лась... Ты-то не плачешь, не смеешься. У тебя не горе, У тебя голова перестала вверх глядеть.
— Куда? — почти с ужасом спросила мать.— На­верху-то что?
— На небе чего же — солнце, птицы. Много чего на что поглядеть. Из тебя интерес вышел. Учительница моя так говорит: с интересом везде человеку сладко.
— И про горе она знает?
— Не-е, горе у Марьямки. Марьямка темноты боится.
Мать смахнула себя с пола. Была она легкая, поло­вицы не чуяли ног. Спохватилась как от неожиданного огня.
— Заговорил совсем. И в кого ты соображать уду­мал. От языка и беды к сердцу идут. Поди к собаке.
— Ждет,— сказал он, подойдя к окну. — Она меня через стену видит.
Мать отвернулась к плите. Загремела спичками.
Папанька грохнет дверью, как холод пробежит по спине. Один глаз от другого отскочит. Волосы соберутся хлестаться...
Он тайно снял с сахарницы четыре кубика сахара. Напрозапас. А как у Марьямки к чаю не будет, тут он и выложит на скатерть белую сладость. Один кусок собака съест. Ничего.