ТРЕТИЙ ГЛАЗ

Если собаку обнять за шею и зарыться лицом в шерсть, наступит полная тишина. Собака податливо обмякнет, не вырвется, хоть, может, и тесно ей, при­тихнет. Кисловатый запах закружит голову. Глаза со­баки остановятся наверху, морда откинется слегка. Слышно, как бьется ее большое сердце. Чего в нем, в сердце собачьем? Не страх же поганый. Она не все в землю глядит, а и за людьми следит исподтишка, за шумом на дороге, и за облаком высоким. Все она знает, только хитрая. Камень лапой тронет, встряхнет ушами: ты холодный и пустой, тьфу на тебя, мертвый ты, а как в руку попадешь, на что злым бываешь, на что? По­живи-ка с мое...
Эта собака поджидает его так, будто у нее есть часы, по которым она узнает, что ему плохо. Наверняка вот сейчас отбросится занавеска с окна, и собака окажется тут как тут у подмокшего сарая. Гладкая мордочка уже устала нюхать дождь. Чего она там вынюхивает? Мяса не напасешься, чтобы жарить кот­леты. «Проживем без котлет», — сказала мать. Значит, проживем. А эта нюхает. Собака, а, собака, откуда ты взялась?.. Вот и вздрогнула, и перешла на другое мес­то. Посуше там, что ли. Не отворачивается. Лапы гряз­ные, шастает, где попало, бродячая. Чего не видит. Та­ких машины не давят, потому что у хожалых собак третий глаз есть. Какой он такой, никто не ведает. Он под шерстью катается туда-сюда с головы до хвоста — уберегает. Старичок, сосед Харитоша, как его во дворе зовут, любит заливать: «Хожалая псючина со всех сто­рон защищенная. Глазок-то ее третий не спит, не моргает. Охранник! Поищите, пошарьте, в руки он все одно не дастся... Она ж божья тварь, через человека, как сквозь стекло, глядит. Оттого повадку слышит. Го­ворить не хочет, а вы... Благость забыли!» Старичок Харитон про свет божий, как по книге, читает, по кото­рому ангелы летают, иногда к земле приспускаются — ну, как снег будто. Без ангелов в домах худые дела творятся. Не видать их что-то. А Харитоша водянисты­ми глазками чего ненавидит. Они у него больше дале­ко-далеко смотрят, а пяти пальцев на руке не сосчита­ют. Палка помогает ходить, землю прощупывает. Ста­ричок Харитон помирать собирается, и везде ему ангелы являются с крылышками, как к себе призывают. Это от вечного разговора у него вода стоит в глазах синяя-синяя, к смерти не хочет уходить, опасается. А чего бояться, не навсегда ж его похоронят. Оживет, сам про то не узнает. Здоровый. Вот со страху и у собаки тре­тий глаз выискал от безделицы... Чего она у сарая сидит? Как не поглядишь, поджидает. И что же это у нее за привычка такая — никуда не пропадать. Ах, собака, собака! Сама бедная-бедная, как пенек живой...
— Я пойду на забор погляжу. Чинят, чинят его.
— По дождю кто ж бегает?
— А собака?
— Ты ей не ровня, сиди, знай, в тепле. Собака при­вычная.
— Может, она больше меня знает.
— Болтай, далась она тебе. Не убудет с нее.
— Когда, она мне в глаза глядит, она об чем дума­ет? А-а, тебе нету дела, с картошкой бы все возиться.
— Тоже мне, попрекать взялся. Мать ног не чует. Или не я тебя родила? Ишь, слов набрался.
— Ты,— согласился он, как оглядел себя — На те­бя я похожий. А если б меня Марьямка рожать заду­мала? Не здесь бы стоял.
— Откуда ж в тебе злючесть. Марьямка! Больно ты ей нужен.
— Могла бы попробовать. Не помешался бы... В другой раз еще!..
— Это как же? — растерялась мать.
— Подожду,— сказал он.
— Ну, дурь... Ну, дурь! Нечего делать, как по не­скольку раз на свет выходить.
— А интерес... У Марьямки чашки красивые, та­релки с павлинами. С ней пожить тоже хорошо.
Мать принялась сдирать передник. Руками бросала по сторонам, как тень бить задумала.
— С одной-то жизнью тошно, а ему сто подавай!
— У тебя колгота, сама жалишься, — сказал он за­думчиво.— Из тебя интерес весь вышел, как кровь из носа. На траве посидеть не хочется. Ты и в речке не купаешься, а белье колотишь. Рыбу только гоняешь.
— О-от, выискался ворчать, как старый свекр. Ка­кая нужда меня обсказывать. Сидишь вон, руки упер в колени. Царь ты, что ли! У матери голова болит! Трескается.
— Чаю попей. Навари, как следует.