ТАУФИК И КОРОВА РЕЗЕДА

— Корову бы завести,— мечтал Тауфик, поглажи­вая лоб — Утром в Лядской сад вывел, привязал к де­реву — и хоть что делай. Садовник цветы нюхает, коро­ву обижать ему ни к чему. Зато — молоком залейся.
— Ну и додумался! Кто же тебе разрешит: в горо­де — корова! Ну и голова у тебя! — оборачивалась от корыта мать. К стене прислонялась занемевшей спи­ной.— Теперь не война, макароны выделяют. Без каши и масла не живешь. Сахар во рту тает. Проголодался, что ли?
— Без коровы плохо,— сказал Тауфик.— Не хуже лошади.
— Лошадь телегу возит. Городской, а языком за коровой ходишь. Далась она тебе, ненаглядная. Руки, ноги с ней потеряешь, молоку не возрадуешься. По кам­ням колеса бегают, не копыта.
Тауфик съездил на санях в деревню, вот и загово­рил о корове. В базарный день нагрянули родственники — развязали платки, почаевничали, обсуждая ново­сти, и увезли его на побывку в деревню Марясово. Толь­ко полозья завизжали по морозному снегу. А там — ко­рова Резеда паром дышит, сосульки вокруг нее слезами текут. В заголубевшем глазу влага не остывает, на ко­стистой голове солнце пляшет. Было морозно, а тут вдруг весна снежным комом с крыши упала. В животе коровы теленок толкается. Навоз в углу огреет. Тауфик прижался ухом к вздымающемуся боку коровы, услышал, как погуживает, томится там, в потемках, в тесной замкнутости, неизвестная жизнь — и будто стукнулся своим сердцем о ее сердце, крупно призывающее из мра­ка, живое, теплое, непомерное. Отзывалось оно громки­ми толчками, всплывая, уплывая, могучее, как колокол, звучащий над тишиной поля,— коровье сердце, без устали разгоняющее кровь по необъятному телу. И тогда удивился Тауфик, приняв слухом наружный гомон де­ревни, пронзило его блескучей иглой бесконечное тече­ние нескудеющей жизни на земле — белизна снега за воротами, кудрявый дым над крышами, одинокое де­рево у колодца. Жизнь выходила шумным потоком из ноздрей коровы, из нутра ее, жуткого и тайного, при­соединяясь к звукам мира теплом и запахом. И каж­дый день — утро ли, вечер, гладил Тауфик корову Ре­зеду по голове, угощал корочками хлеба. Корова была покорная, терпеливая, задумчивая.
С тем теплом и вернулся в город, и словно корова Резеда пришла за ним на веревочке по весенним булыж­никам. И никуда больше не захотела уходить.
Вроде безделица, как сон навязчивый, а прижилась корова в его непрояснившейся душе, продышала через глубокий снег окошко...
Бегал Тауфик в школу, наискосок пересекая улицу, шалел на ветру враспашку, а корова Резеда вела за ним зеркальными глазами — жила и жила всегда по­близости, дожидаясь травы, а свету уже было много, лучи ударялись о всякое стеклышко, отскакивали к ли­цу, обжигаясь, а сугробы оседали, подмокали помалень­ку, открывая асфальт.
И обычно произносил он вечером, когда спадал бес­толковый шум дня и двор за окнами притихал, готовясь к ночи:
— Сарай есть, корова могла бы поместиться. Травы сколько хочешь в парке, накосил бы на зиму. Завались травы.
— Ты косу-то не видел.
— Габдулхай показывал, да снег был, а то бы и по­косили. Выучусь, не бойся. Стыдно мне, что ли.
Братишка спал, разбросавшись. Печка излучала мяг­кий жар старинными, потресканными изразцами. Тау­фик всю войну согревался о сияющие, не до конца по­старевшие камни с завитками и птицами на гладкой поверхности. Любил печку, обхватывал ее руками. А теперь вот полюбил корову Резеду и запах помнил со­млевшего сарая — запах широкого тела коровы, соломы в льдинках и сырой ременной кожи по стенам.
Мать сливала воду, развешивала белье, а он не слы­шал — утонул в траве, а то взбегал на облысевший при­горок и разворачивал кнут над головой. Свист насти­лался по низу лощины, как испугавшийся зверь, обди­раясь о кусты орешника... Тауфик встряхивался и при­соединялся к братишке.
Так из ночи в ночь и перетекало время белой молоч­ной струйкой.
Утром стучал ладошкой по окну дружок Азат, вспо­тевшая челочка вылезала из-под малахая.
— Эй, засони! — Крупные зубы, как белые фасоли­ны, лезли наружу. Язык облизывал стекло. Рот Азата распахивался розовым сундучком.— Открывай! Сам спишь, а я, может, мерзну...