И в новой жизни кота выпали такие часы — хозяин был дома, пил золотистое вино и разговаривал с ним, котом, для которого нарезал ломтики пахучей колбасы, а полнехонькое блюдце сметаны умещалось в пятне солнца.
— На жизнь нам нельзя гневаться, брат Архип. Она нам как подарок лучший. А что маемся, так, зна­чит, воздух от себя отпускаем для других. У всякой жизни порядок есть. И у паука своя пряжа. Нет, браг Архип, браниться не будем.
Кот обмирал от таких речей, точно в благостный сон погружался. Хозяин говорил, как чудную песню пел. И спать устраивался раньше, светил во тьме сигаретой, с лицом, озаренным на миг, совсем как на старухиной иконе.
А потом началось, потом — пошло-поехало. Совпало-то как раз с весенней распутицей, с лепе­том ручья под завалинкой. Тут бы посиживать на про­гретом да умытом камешке, млеть, за перепархиваю­щей птицей приглядывать. Возвращенная сила погуживала в теле. Новый кот народился на свет божий Архип.
Хозяин потерял голову, возвращался, когда глаз I выколи на улице, убегал, не высыпаясь, встрепанный. Шляпа подпрыгивала, заваливаясь к затылку. Жизнь полетела вверх тормашками.
Тонкий, будоражащий запах крался от пиджака. Так пахло иногда в подъезде, витало едва уловимо в воздухе, щекоча ноздри. Кот понюхал рукав, как увядший цветок. Тоска взяла за шиворот и повела к порогу.
Человек, которого он признал, глядел мимо. Она появилась, вспорхнув руками. Она вся так и всплеснулась голосом, зашелестела рыжим плащиком. Шляпка чуть не покатилась с пылающих волос.
— И ты здесь живешь! Господи! Миленький ты мой. Сам чертишь дома... и-и-и... тут живешь! Ничего себе! берлога!
Она была высока на каблуках, казалось, вот-вот сло­мается, упадет, как маковка гремучая.
— Я же временно, ты понимаешь. У нас очеред­ность, зачем же нарушать.
— Нет, вы подумайте!
— Нелепо нарушать.
— А я никак понять не могла, чем от тебя пахнет — подвалом!
— Да, все же есть.
— И этот архаичный кот.— Она была ошеломлена.
— Архип, Архипушка, — позвал хозяин.— Такой смышленый, чудный кот. А имя какое я ему дал, он сам гордится.
Она сбросила плащик, как шкурку.
— У тебя одна табуретка, — сказала с ужасом. Слезы готовы были пролиться. Кулачок сжимался и
разжимался.
— Да убери ты хоть кота! В горле першит.
Хозяин потихоньку съежился. Очки он куда-то засу­нул от нетерпения, и глаза стояли на лице, как две за­мерзшие капли.
— Иди, Архип, погуляй, голубчик. Я позову тебя. Дверь чавкнула позади. Как обрушилась.
Он пересек двор, застекленный удерживающимся за­морозком. Горел свет в окнах, но не долетал до скован­ной льдом земли.
Миновал чахлые акации. Никакое воспоминание не всколыхнулось даже слабой паутиной.
Он уходил, не петляя, не разбирая дороги. Словно не видел и не слышал ничего.
Машина ослепила его с. каким-то радостным, зали­вистым визгом.