ТАКАЯ ЖИЗНЬ

У него уже и память постарела. Слиняла память. Ой сидел под лестничной батареей, выставив горбом спину. Глаза понемножку слезились, но глядеть не уставали. Все же в темноте было лучше, темноте он доверял.
Сверху шел запах щей, с самого утра настигал по­всюду, даже на чердаке, где пересыхало белье. Вытяги­вался запах по ступенькам. Можно было бы потереться у двери, как будто между прочим, но он был горд и ни­чего не мог с собой поделать.
Сидел в тепле, в запахах и в который раз уже уми­рал. До окончательной смерти было еще далеко, он это чуял. Но сейчас силы уходили вперемешку с дыханием, и не было страшно. Он словно отпускал от себя жизнь сам, не испытывая боли, — и оттого сладостный покой охватывал все его согретое существо.
Иногда мимо шаркали ноги, а то и топотали резво — он и ухом не вздрагивал, лишь в ноздрях задерживал воздух. Если спешили снизу, ветерок внезапного движе­ния шевелил шерсть холодком.
На его место никто не покушался, вот и ладно.
«Была бы старуха жива, спал бы в ее валенке»,— лениво тащилась одна и та же дума. Как появилась, так больше и не пропадала. Едва он открывал глаза, дума тянулась, шелестела, как сухой лист по камню: «Спал бы в валенке, была бы старуха жива. Спал бы и спал...» В глубине валенка темнота пахла нагретой пылью и ногами старухи; разве забудешь. К вечеру дума укора­чивалась, у нее „копилась усталость изо дня в день мо­рочиться в голове: «Была бы старуха жива...» С тем он и засыпал.
Во сне всегда был молодым, шустрым, задиристым. Летал на мягких лапах. Шалун и есть. Такое ему дали имя. И кричали и веселились: «Шалун! Шалун!» Ах, как было сладко. Жгло солнце, скрипел мороз. Он ходил по лестнице, гладясь хвостом о решетку перил. Воздух рассыпал шерсть, как снег, потрескивал, обжигаясь электричеством. Хвост стоял прямо, как свеча. Его за­зывали в квартиру к блюдцу. Это случалось больше весной. Он с достоинством обходил расписную посуду, разглядывая золотистый ободок.
— Ну, поешь, поешь, — уговаривали его.
Он пережидал ровно столько, сколько полагалось по этикету и сколько требовало обхождение в чужом доме, — и подчищал блюдце, скользя глазом вокруг. Потом его закрывали с какой-нибудь мурлыкой в комнате, оставляли в ковровой тишине, где боже упаси чего-ни­будь испачкать.
Детей своих он не помнил, хотя угадывал кое-какие родственные запахи. Тогда что-то толкалось в груди, не сердце, нет, подступало к горлу теплом и светом, при­тягивало к маленькому всхлипывающему комочку. Он обходил осторожно дымчатого, с белой спинкой при­шельца, раздувая усы, но не забывал при этом следить за своей осанкой и близким окружением. Ни один звук не ускользал от внимания — наконец, отвлеченный про­летающей мелочью, удалялся, подымая победно сияю­щий белизной хвост.
Дом был сухой, трехэтажный, с просторным черда­ком и узкими подвалами. Постаревший был дом, с ду­шевными скрипами, переливами стекол и дымами над крышей. Здесь варили и жарили всякую всячину, гово­рили громко, не стесняясь, потому что притерлись друг к другу, стерпелись в нужде и радости.
Старуха пригрелась в подвале, глухая, бесполезная для молодой жизни.
Одно окно, как пузырь, всплывало к свету дня. Печь давала обильное тепло, которое, однако, быстро уходило. Старуха перемучилась с дровами, последнюю зиму то­пила совсем редко, больше лежала на кровати, укрытая чем бог послал, лицом к потолку.
Шалун оставлял ее утром, а возвращался к вечеру для продолжительного сна. Старуха о нем особо не бес­покоилась: кот кормил себя сам, не опускаясь до по­моек.
Сила в нем скопилась немалая, собранная в пружи­ну. На собак при случае набрасывался сам, не дожида­ясь повода, — этих наглых побирушек, снующих целый день туда-сюда, он не переносил. Кидался прямо в мор­ду, издавая боевой клич. Собаки удирали. Их охваты­вал панический страх от подобной наглости, потому, за­видев Шалуна, издали виляли в сторону, точно были они застенчивы и предупредительны. Кот наслаждался собственным коварством. Мышей в деревянном флигеле он переловил подчистую, остатки разбитой рати пере­бежали в соседние сараи, но и там он их настиг своим отменным нюхом и добил в одночасье. Оберегал дом от нечисти.