СВЕТ В ОСИННИКЕ

Здесь и леса-то настоящего не было. В глубине поля — рощицы. Сбоку сразу за гречихой чернели вы­сокие липы. Там стояла вечная полутьма, и даже птицы не гнездились. По крайней мере не слышно, было их жизни. Больной лист жался к корням. По другому краю чистого пространства от самой реки вытягивался овраг, со многими рукавами, дышащий влажной прохладой и шелестом ключей. Ключи свивались понизу в маленький неприхотливый поток. Вода в нем была настолько прозрачна, что казалось, можно, увидеть душу земли.
Овраг зарос осиной и орешником, глухо, навсегда, и склоны его были сплошь посыпаны голубой золой тлена.
В одном из укромных уголков я и пристрастился собирать крепкие красные подосиновики. Даже не в са­мом овраге, а в полевой залысине, клином сохраненной от осыпей. Может, корни деревьев удержали землю, овраг вильнул в сторону — и местечко осталось в су­хости.
Осина бесконечно лопотала листом, и солнце тут было ласково-перебегающее, ветки за него точно цепля­лись, желая удержать, а оно баловалось, озаряя ла­дошки листьев, непременно ускользая, и было яркое, как близкий огонь.
Ни один посторонний звук не проникал сюда. Свет­лый воздух гладил кожу. И я приладился приходить за подосиновиками, как в хорошие гости.
Мелкая цветочная пыль пролетала, вспыхивая. И было такое ощущение, что за стволами матовым слитком лежит озеро.
Я прохаживался среди деревьев в одиночестве и срезал грибы. Их не надо было искать, они стояли на виду, стесняясь своей прелести. Поверху посвистывали птицы, мелькали тенями.
Удивительная легкость посещала сердце. Я был словно вне времени на прогретом островке света — ни мальчик, ни мужчина, без возраста и прош­лого, безмятежный, как дерево в простоте земли. Здо­ровье жизни окружало меня. Все суетное отлетало.
Я садился на пень, точно и сам становился образом былого дерева, и так отдыхал перед зеркалом тишины. Муравьи блуждали в ногах.
Иногда мне думалось, что здесь никто прежде не был, не находил пути через глухой крапивник. Иначе как же сохранялись грибы в любой погожий час. Ни разу я не встретил человека даже неподалеку от осинни­ка. И все-таки я ошибался. А как было бы заманчиво считать осинник своим уголком одиночества, где бы птицы узнавали только меня.
На пристани в ожидании пароходика я вдруг ус­лышал:
— А это секрет. Где была — там береза бела. Тебе-то не все равно.
— Ладно. А как подловлю?
— Не подловишь. Туда никто дороги не знает. Дво­им там нечего делать. С другим бы, может, пошла. Помиловалась, сама бы заманилась.
— Дразнишь. Выслежу, тогда поплачешь.
— Это почему же, касатик?
— Увидишь. Сама костер подпалила, обожжешься.
— Гляди, как заговорил. Там тихо, таким громким только ворон пугать. Не вяжись! В ларек сбегай, сос­кучился. Ишь, чего захотел — в рощу с ним. Ха!
Я сразу подумал: эта голенастая девушка была там, вот и сказала — «там тихо, таким громким только во­рон пугать». Как произнесла-то, как выпела.
Я жадно, оглядел ее. Сейчас она была иной, чистой и звонкой. Раньше я видел ее почти каждое утро, мель­ком. Она проходила мимо веранды с ведрами к ручью. Выделялась черной головой. А то и хлюпала разно­шенными сапогами по дождю, хрустя травой. Но я не присматривался к ней, даже когда чуть не стукнулся ведрами в овраге. Она еще сказала: «Окачу вот! — И еще в спину: — Полведра расплескала, медведь!»
Теперь она смеялась, похлестывая зло прутиком по смуглой голени. Не видела меня. Голая рука то под­нималась, то резко сбрасывалась вниз. Волосы, обтекая голову, струились по плечам. Глаз влажно отражал свет воды. Я смотрел сбоку, с кормы дебаркадера, Черная цепь якоря ползла за борт. Парень курил и сплевывал в блестящую воду. Лицом был темен, как лежалая кора дерева. Вздергивался кепочкой.
— Плюется тут, охранничек нашелся. Майку пос­тирать некому?
— Сойдет.
— С- девушкой рядом стоишь все же. А я чистоту люблю, понял? Дуй в ларек!
— Гляди, Надька, не больно, брыкайся, не погляжу. В поле подловлю.
— И чего? Я там свой человек, а ты блудливый. Дракона намалевал, вот и не стираешь майку-то. За меня в поле и галка тебя клюнет. Выискался тоже, смелый да угрозчивый. Подле осины тихо ходят.