СТАРЫЙ ТОПОЛЬ

1

Крупные корни торчат из земли. Будто темные ржа­вые змеи сплелись намертво и застыли. Нет сил отор­вать их друг от друга.
Поросшая мозолями и язвами, кора ползет вверх от корней, и кое-где из нее острыми прутиками выби­вается клейкая листва, точно молодая кровь.
Тополь старый и могучий.
Когда глядишь на него, невольно думаешь: «Де­ревья умирают стоя».
Вот так. Оголяются сучья, каменеет сердцевина. Там, где чернеют грачиные гнезда, как дырявые авось­ки, уже нет звона листьев, нет жизни, только хрипло и простуженно орут грачи на сырую, с первым парком землю. А внизу из язв и мозолей мучительно выди­рается тоненький прутик, ощетинившись почками.
Тополь хочет жить, но он умирает, судорожно вце­пившись в землю.
Такой же старый и Илья Штырев.
Он жмурится в синеющее небо, круто и широко расставив ноги, потом, вдруг ссутулясь, медленно ухо­дит в дом, набивает табачком трубку, возвращается назад и усаживается на завалинке на умятый, разлез­шийся по швам ватник.
Так начинается утро.
Мария Степановна шумно вытрясает половики. От­вернув в сторону полное лицо, чихает от пыли, отплевы­вается и снова нещадно трясет. Разом, обмякнув от усталости, приваливается к облупившейся стене дома и словно лишь тогда замечает сквозную даль, поежи­вается от холодка, раннего, зудящего, и улыбается, щедро показывая розовые десны: дескать, весна.
— Ты чего, Илья, скучный? Или не проспался?
— А тебе чего?
— Так.
Глядя на хмурого Илью, Марии Степановне стано­вится весело. Она рассыпает вокруг рта множество мор­щинок, смеется, бросив половики к ногам.
Илья неуверенно светлеет.
Давно он не слышал ее смеха.
— Кости болят, Илюшенька? Пройдет... У меня вчера тоже было.
— Вижу,— тянет Илья. Он посасывает трубку, су­зив глаза от рыжего дыма.
Мария Степановна хватает в охапку половики и быстренько хлопает дверью.
На гребни крыш выкатывается тяжелое чистое солн­це. Оно наполняет, как светлую чашу, штыревский узенький садик, блестит в глазах Ильи, скачет по его желтым прокуренным ногтям.
Илья зачем-то подходит к тополю, трогает почер­невшую кору, разглаживает маленький листик и, вытерев рукавом рот, идет пить чай. Так начинается утро.

2

Илья одинок. Раз в месяц заходит к нему почталь­онша Соня, кладет большие руки на стол и, плюнув на тонкие пальцы, отсчитывает пенсию. Она удивительно лихо вскидывает брови и долго оглядывает комнату, с удовольствием тараторя:
— Одни живете. Вот хорошо-то. Одним всегда хо­рошо... А то, знаете, бывает...
— Ясно,— вставляет Илья, и Соня замолкает и, твердо ступая, выносит себя за дверь. В комнате стано­вится тихо и пусто.
Илья испытывает отвращение к деньгам. «Птичий помет», — обзывает он их молча и прячет в коробочку. Коробочка из-под конфет. На ней золотыми буквами написано — «Мармелад». Но от коробочки уже не пах­нет конфетами, от нее пахнет деньгами.
Когда-то Илья сидел рядышком с Марией, и смешно кормил ее мармеладками, и целовал в сладкие губы.
Илья проводит ладонью по лицу, цепко захватив кожу. На щеках остаются красные полосы.
Тогда он лежал на ее коленях большой кудлатой головой и чувствовал всем телом какую-то тающую истому. Мария нагибалась близко-близко и дышала горячо, обжигающе. Илья вбирал в себя ее тепло, и ему будто не хватало воздуху.
Илья закрывает коробочку и прислушивается. На подоконнике воркуют голуби, сизые, нахохлившиеся. Клюв к клюву сидят, топорщат перья.
Вспомнив о семенах, он выдвигает из-под кровати ящичек и долго щупает, протирает, продувает, что-то шепча, мелкие зернышки. Он весь светится от неясной радости. Его глаза, как тополиные листочки, едва-едва родившиеся, пронизаны чистым светом утреннего солнца.

3

Илья работал бухгалтером. Всю жизнь просидел за низким столом, шурша бумагами, щелкая счетами, сдви­нув мохнатые брови. Просидел, как один день, трид­цать лет. Об этом Илья Штырев вспоминать не любит — одна тоска, даже поясницу ломит.
На пенсию его провожали чинно и просто. Бренчал на балалайке Федя-кассир и неумело пел:

Эх, да провожали,