Отчего я внезапно проснулся? Часы горели фосфо­ром. Уже второй час.
— Ты всегда молчишь. Тяжело молчишь. Разве ты можешь знать, что нужно женщине?
— Я дал тебе все, что мог. Чего ж еще? Я не двигался.
— А-а-а... не то... не так. Тебе даже не объяснишь. Не могу. Ты пустой, пустой. Ты играешь роль умного. До сих пор у тебя получалось.
— И не собирался. Просто работа.
— Ты понимаешь, рядом с тобой неинтересно. Ты сам по себе, я сама по себе. Даже... ночью.
Я накрылся с головой одеялом. Наглухо. Но сон уже перебежал через ночь.
И когда я освободил лицо, оранжевая луна вкати­лась на террасу и зацепилась за косяк двери.
Было тихо, как в погребе. Я закурил, приготовясь к бессоннице.
На следующий день на проселочной дороге не по­явилась знакомая фигура. Шкалик ждал на пригорке. Солнце обрезалось о край, и на нем точно проступила свежая кровь. Низкие стрижи разрезали воздух.
И еще день скатился за лес. Шкалик потерянно гладил траву,
И еще.
И еще.
Шкалик не опускал в дупло камешки. Не залезал под террасу за удочкой. Не разговаривал с пауком. Я поехал в город. У меня было скверно на душе.
Я разыскал отца Шкалика.
— Он ждет,— сказал я.
— Не вмешивайся.
— Он ждет каждый день,— повторил я.
— Каждый день?
— Каждый день. Тебя. Когда-нибудь он перестанет ждать. Перестанет. И тогда все,— сказал я.
— И тогда все,— повторил он.
Я возвращался в деревню. Шкалик сидел на при­горке. Мне показалось, ближе к дороге. Сам того не замечая, он подбирался все ближе и ближе.
— Он приедет другим поездом,— сказал я. Шкалик посмотрел на меня недоверчиво потемнев­шими глазами.
— Он приедет, малыш,— сказал я.
— Ты его видел?
— Видел. Только не говори матери. Так будет лучше.
Я забросил портфель на террасу. От нечего делать достал карандашные наброски. Последний лист был — Шкалик сидит на пригорке. Чего-то не хватало.
Я боялся обмануть Шкалика. Каждая минута ухо­дила, как важная, медленная гостья. Измучился ждать и стукнул калиткой.
По краю гречишного поля летела панама. Как белый аист.