ШКАЛИК

Я жил один, и у меня не было друга, разве что бумага да карандаш. Но рисовать мешала жара, отшельничал в лесу или валялся у реки и стал настолько черен, что боялся глядеть на себя в зеркало.
В большие грозы и длинные, наискучнейшие дожди я сидел за столом на террасе и делал беглые наброски. Шкалик стоял напротив, как позировал, уложив локти на перила. Брызги залетали на лицо, и он чуть-чуть морщился. Ему некуда было пойти, дождь залил все Дороги, и он добросовестно разглядывал меня.
Маленький, очень звонкий, в коротких вельветовых штанах, он был похож на вечно покачивающуюся буты­лочку. И башмаки носил Шкалик замечательные, с блестящими пряжками. Если он прятался за дом, зна­чит, вытаскивал занозы. Никто никогда не слышал, что­бы Шкалик плакал. Делал он это тихо и незаметно, так что казалось, Шкалик родился с улыбкой.
В большой вафельной панаме лопушком он сидел на круглом пригорке перед проселочной дорогой и ждал отца. Он всегда ждал отца. Марлевый сачок лежал на коленях, и там копошился темный шмель. Шкалик не обращал на него внимания. Гораздо интереснее были облака. Они бежали как лобастые бараны. Наверху жил ветер, бородатый старик. Он таскался по небу, пу­таясь в длинной бороде. А когда уставал, накручивал бороду вокруг пояса и отдыхал на какой-нибудь звезде, скучный и больной. Вообще-то он ничего старик, обыч­но ходил босиком, а то вдруг принимался танцевать — тогда небо темнело, потому что поднималась пыль. Шкалика загоняли в дом. Он водил пальцем по стеклу, давя мелких мошек. Пустое занятие надоедало. На террасе было просторно. В углу прижился веник с же­лезным совком. Капли ударяли по крыше — старик про­сыпал горох. Семечки, конечно, вкуснее, но кому что нравится.
— Эй, паук, а? Паук Паукович! — звал Шкалик, по очереди подходя к черным провалам потолка. — Ты спишь, да? Я тебе поймаю жирную муху.
Паука Шкалик боялся и прикармливал синими му­хами. Они попадались в сачок, и он их поджаривал на солнце. Потом относил на террасу и, встав на табурет, быстренько забрасывал в паутину. Паук с каждым днем поправлялся, съедая с десяток мух, и больше спал, чем охотился. А когда проливался вечер, паук появ­лялся, раскачиваясь в воздухе. У него было много лап. Они выросли от жадности, думал Шкалик.
В банке, засыпанные сухой землей, умирали черви. Шкалик собирался на рыбалку, но отец приезжал ред­ко, и одного его не пускали. Червяки умирали, засыхая, как хлебные крошки.
— Нарою новых,— объяснял Шкалик венику, — це­лую байку можно.
Под террасой за дырявой бочкой он прятал удочку. Настоящую, с леской и красным поплавком. Он до­ставал ее на дню по нескольку раз. Заботливо рассмат­ривал и ощупывал, как будто что-то могло в ней изме­ниться. Размотав леску и поплевав на пустой крючок, Шкалик делал заброс и приседал на корточки, задер­жав дыхание. Но в морковной грядке рыба не водилась. Шкалик вздыхал и сматывал удочку. Прежде чем спря­тать под террасу, оглядывался по сторонам, и глаза его словно вылезали из-под панамы, круглые и черные. Он боялся, что кто-то подсмотрит за ним и украдет удочку. Ночью не услышишь. Потому и день начинался с залезания под террасу и с голоса матери:
— Опять к дохлым крысам полез. Вот съест тебя там домовой сыч. И косточки выплюнет. И в кого уро­дился шлендой? Выброшу я твой прут!
Шкалик не откликался, У него была своя тактика и маленькие хитрости: скоро мать забудет про удочку, а пока пусть поругается, если голоса не жалко, пусть. Домовой сыч кричит по ночам человеческим голосом. Как будто у него болят зубы. Шкалику однажды по­казалось, что он слышал, как домовой сыч царапал когтями о стену и плакал. Он рассказал об этом матери, но она только отмахнулась, и тогда Шкалик ушел на дальнюю капустную грядку и повторил все посиневше­му от росы кочану. И на сырой земле нарисовал па­лочкой, какой он, этот домовой сыч. Получилось, похож на козленка, только вместо передних ног растворенные, как ставни, крылья. Шкалик бы, конечно, попробовал поймать сыча, но еще не до конца все обдумал. А что, взять жирного червяка, насадить на крючок и оставить на удочке на ночь. Сыч подкрадется и... Вот было бы здорово, вот бы все удивились. А если удочку украдут? И сыча жалко, он и так плачет, глаза не просыхают.