С ЗАКРЫТЫМИ ГЛАЗАМИ

Я сам сотворил этого человека. Его не было в жизни. Он не так смеялся, и глаза у него были не та­кими — не яркими, как радуга. Но я очень хотел увидеть его — и закрыл глаза…(Из записной книжки)

Улица начиналась от суворовского училища и кон­чалась у стен Кремля. Длинная, тихая, не залитая асфальтом, она после дождя чистенько выкатывала бу­лыжники, пахла рожденной травой и ветхостью насыревших домов.
Сестра моя кончала десятый класс, носила взрослые прически, писала таинственные письма и приказывала мне:
— Каждый день переписывай по одному стихотворе­нию Пушкина в тетрадь.
— А сама чего не пишешь?
— Не говори глупости. Я старше тебя, и Александра Пушкина учу наизусть.
— Я тоже знаю. Я закрыл глаза.
Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам...
— А кто такие хазары? Ты всего лишь наперсток,— радовалась Зойка. — Ты даже не знаешь, какое отчест­во у Пушкина.
Я знал и поэтому усмехнулся.
— Зазнаешься. Я видел, как пудрилась. И ногти ма­жешь краской.
— Молчи, наперсток. Мир. Давай мизинец. И завя­жи язык.
Значит, я должен помалкивать. Обожаю тайны!
Я переписывал аккуратно стихи. Мне даже нравилось это. Я вообще уважал сестру и ее затеи. То мы играли с ней в мамонтов и страшили друг друга клыками, то, как индейцы, украшались перьями и плясали вокруг примуса.
Веселый человек моя сестра. Она мне серьезно шеп­нула на ухо, что убежит в цирк, и показала, какие рожи там будет строить — дрессированные мыши от хохоту сдохнут!
Переписанные стихи я показывал высокому суворов­цу, который приходил к нам по воскресеньям и больше молчал, чем пил чай, и отвечал лишь на вопросы матери, ласково поглядывая на Зойку.
Он внимательно разглядывал мое усердие, хмыкал, будто стихов великого Пушкина не читал никогда, и про­сил у меня разрешения захватить тетрадь с собой в учи­лище. Я разрешал. Зойка смеялась, и они отправлялись гулять в парк, а я, отчего-то радостный, выбирал самое длинное стихотворение и красивыми буквами переписы­вал его.
Я старался, подшептывая губами, подмаргивал сам себе — ив конце концов выучивал стихотворение на­изусть. Так получалось. Я и не хотел учить, а только при­крою глаза — и вижу лист бумаги с легкими словами и читаю по нему, вслушиваясь во что-то.
Я и в школе так делал. Когда читал наизусть, закры­вал глаза, а учительница говорила:
— Ты что как молитву читаешь? Глаза-то открой. На балл снижу оценку.
— Снижайте, — отвечал я. — А я все равно с закры­тыми глазами буду.
В классе все сияли — просто праздник был для них какой-то, когда я читал наизусть. И учительнице самой весело становилось, и она всегда меня вызывала, когда наизусть надо было шпарить, а на балл снизить лишь грозила — я-то ведь читал, как пел, без запинки, не пе­редыхая, как лимонад пил мелкими глотками.
А однажды оставила меня после уроков и спросила:
— Хочешь, со сцены будешь читать?
— Не хочу, — испугался я. — Вот еще, со сцены! Если надо, я вам могу целый вечер читать без передышки. Совсем не те стихотворения, которые вы задаете. А на сцене я от страху умру. У меня знаете, как ноги дрожат? И все подумают, что я слепой. Не хочу. И не трогайте меня. Пусть отличники-наличники читают, а я троечник.
— Успокойся, Иля. Ты попробуй с открытыми гла­зами.
— Не могу. Я пробовал. Ерунда получается.
Росту я маленького — «наперсток»., — говорит Зой­ка,—и поэтому учительница меня и гладила по голове как маленького. Тогда я рассердился и сказал, чтоб она не думала, что я уговорчивый такой, и руку ее снял со своей головы, волосы-то не пыльные, чего ж гладить.
— Эх, Иля, Иля, — сказала, — какой же ты.
— Костяной и мясной и кожей обтянутый, — сказал я. — А со сценой ничего не выйдет. Не больно я артист. Вот сестра у меня — да! Поглядели бы, как она папуа­сов изображает. В артистки ее надо, а мать в доктора велит.
Я прочитал на прощание учителке стихотворение Пушкина про любовь и пошел к двери, а она осталась грустная и тихая — видно, голосом своим я так подей­ствовал на нее.
— Вы, Елизавета Карловна, не обижайтесь на ме­ня, — сказал я из-за двери. — Ей-богу, не могу со сцены. Лучше сто раз вам одной почитаю.