— У тебя хорошо. Книги... Я же один там, мать на работе. С утра до вечера. Хозяйка Люба рыжики нашла и так обрадовалась, видел бы ты. В лугах ло­шадь белая ходит, ей некуда деваться. Спит где хочет. Я тоже думаю — как спасаюсь. Такие думки у меня.
— Что ты сказал? Не надо повторять, не надо, мы же мужчины. Но у меня эта же мысль была. Спасаюсь. Заночевала и не уходит.
Потом пили кофе. В квартире был хаос, замечатель­ный непорядок, веселый кавардак, и солнце стояло в нем наклонными лучами, изрытыми подвижной пылью!
— Какой коровник я делаю! Господи, зернохрани­лище под крышу приспособил с мельницей. Мука сразу пойдет в кормоцех. Обалдеть можно, как я додумался. И вентиляция у меня будет, как во Дворце бракосоче­таний...
Он вдруг открыл отца. Жил с ним бок о бок и ни­чего не знал о нем. Словно смотрел глазами матери. Отчужденно, издали точно, с бедным чувством превос­ходства. Как же он сам был беден в своих претензиях! И стыда не знал, вроде перерос отца, так получалось. Снисходил словом свысока, а сам паутиной покрывал­ся. А в этой тетради его мысли, как омытые водой камни.
Он раскрыл тетрадь «Часы бдения». И сразу его ударило током.
«Только добро имеет право быть безжалостным. Зло инородно, даже когда прикидывается цветком на камне».
«Две линии живут в пространстве, но не сомкнуться им, лишь издали манить друг друга: то — взгляд, как сталь клинка, то — луч надежды легкой... А есть глу­бинная жизнь корней, узел земли...»
«Мысли выскакивали, как детки с криком из-за угла; «Дяденька, там пожар! Там маленький в огне!»
«Земля, как душа в мироздании, не блуждающая, а ищущая. Нет ей ответа, но одинока ли она?»

«Так движут мыши под полами,
так ходят голуби во сне,
так на глазах сухое пламя
тихонько скрадывает снег...
И ты вошла. Но шорох раньше,
слепой, на ощупь, по крови,
потом полоскою оранжевой
вдруг вспыхнул скрипами в двери...»

«Я знаю свой грех, я боюсь произнести свой протест полным, свежим голосом, обрадоваться громким сме­хом. Я нездоров словно, немощен перед красотой. Она не для меня. Я не заслужил ее. И красота сторонится моей неуверенности. Ей зябко подле меня... Я женщины боюсь. Я солнце потерял».
Он оторвался, увидел неуверенные, перебегающие руки отца. Подняв голову, вздрогнул — перед ним стоя­ла мать. В черном свитере, с медальоном на груди.
— Ты нашел его? Ты ходил к нему? Я тебя ждала там, а ты уехал, не сказав мне. Я перепугалась за тебя. Уехал искать его. Почему ты молчишь? Отвечай, как ты нашел его? Я догадалась.
— Я тоже,— сказал он.
— Ты о чем?
— Так... А нашел просто: позвонил ему на работу.
— Откуда эта тетрадь?
Она потянула тетрадь к себе. Но он сказал:
— Не надо трогать. А на даче ты не скучала. Утром я уеду, к чему паника? У меня свидание, я должен идти.
щ Так поздно?
— У ворот. Я поздороваюсь и вернусь. С девочкой.
— -Оставь тетрадь.
— Нет,— сказал он на ходу.
Какое свидание, какая девочка? Мать вороны испу­галась. Как легко он придумал предлог, чтобы убрать­ся. А отец ничего не мог придумать и терпел. Его не хватило даже на плоскую шутку, сказал бы: «Я влю­бился, прости, пожалуйста. Меня ждут». Мать бы обомлела: как он посмел?
Тетрадь согревалась под его рубашкой. Он встал у ворот.
Двор пустой, темный, с кошками, собаками, — двор, уставленный деревянными домами, сараюхами. Сохра­нились в самом центре уголки, добрый оазис, с чердака­ми и поленницами. Живешь точно в теплой пазухе, Скоро снесут, так поговаривают, Скоро...
— Клара?.. Ты, почему так поздно ходишь?
— Я знала, ты приехал.
— У нас с тобой, как в кино. Сейчас рояль в кустах обнаружим.
— Я из окна видела. Села есть на кухне, а в окошке ты идешь с тетрадкой. Это часа три назад было. Я уди­вилась, чего это вдруг следом за нами.
— Надумал.
—- А я просто гуляю, а вдруг, подумала, и ты вый­дешь.
— К ночи у тебя глаза еще больше.
— Я как сова.
— Дома не ругали?
— Кому ругать. У них свои проблемы. Неужели и у нас так будет? Вечно что-то будем делить, уличать друг друга. У тебя, у меня, у Даны? Скука одна. Я при­хожу, а они по разным комнатам. А если б одна комна­та была? Кто-нибудь из окна выбросился бы. Из Там­бова зачем-то уехали. Не понимаю я.