РЫЖИКИ В ИЮЛЕ

В июле на сене только и дышать. Удивляться будто чему-то. Еще — слушать поезда, как гром дальний при ясном небе.
«Звезда к звезде встает бачком, ночи невестятся» — так утверждает хозяйка Люба. Ей бы в подоле яблоки носить, детей бы из корыта доставать, а она бобылихой живет в двух километрах от депо, с углем да маслом трудится при паровозах.
Я думаю, хорошая она женщина. Тело ее скрутило тяжелой работой, чуть ли не в узлы завязало. Волосы сеном легким распадаются.
Сядет у дома на скамеечку — тут и праздник для нее, покой — на людей глядеть без напряжения.
Деревня у озера на продутом бугре. Были на озере и лилии, и кувшинки желтые, но. все исчезли. Озеро прямо за бугром. Если споткнешься, как раз к нему и скатишься. Я каждый день и спотыкаюсь.
А дальше, дальше — луга заливные. Как воздух ши­рокий до Волги, свету простор безоглядный...
— Это что же я за красавиц насбирала. Гляжу, они в травке купаются.
— Так то рыжики.
— А чего они как бы вроде беленькие.
— Под березами, поди, росли.
— То-очно. Ах ты, господи, как детишки.
Без усилия дошло до меня сквозь сон-—хозяйка с кем-то разговаривала.
— Куда мне их девать? Ей-богу, уж и были когда-то, да забыла.
— Посоли. Все угощение.
— А и то дело, музыканта угощать буду. Он малец пока — ему и забава, и лакомство. Пусть поглядит хоть сначала, на веранде оставлю. Ай, рыжики. Не осень, а появились.
И тут я опять заснул. На сене отзывчивый сон. Петух кричит, собака лает — не вздрогнешь. К поез­дам и тем привык. А дождик совсем как ровная песня.
Сено отряхнул с волос, к веранде спустился — ры­жики на столе. Вспомнил, хозяйка Люба собрала и мне подложила глянуть. Роскошные рыжики смеялись пере­до мной, ласковые да мохнатенькие, с белизной робкой, как маленькие застывшие воронки, снятые с земли.
Музыкант я для хозяйки Любы из-за гитары. Ну, а что гитара? Для одиночества она, для уединения. Тогда и душа, если она есть, как рыжики из травы, на свет показывается... А как же — души нет, сказать? Есть она у всякого, в целости или потраченная, но есть. Вот и окликает музыкой. Но я не так часто играю, как хотелось бы Любе.
Мать уезжает ранним поездом. Я не успеваю и зевнуть спросонья — ее уже нет. Она экономист на заводе, мыслит цифрами.
Кинусь на зады, оттуда как раз дорогу видно к станции — мать как на ладони. Если в цветастом платье, сразу мелькнет, искать не надо. Теперь я — гуляй-ветер, дыхание замирает от большой свободы. Меня никто не одернет, не станет надоедать.
На столе алюминиевая кружка молока, хлеб, яйца. На плите макароны, посыпанные сыром. Ждать когда вскинется после сна Люба и тут же грохнет самоваром, меня не устраивает. Время бежит, увертывается, обры­вается, и сердце за ним, за ним — толчками. Подумать некогда, как следует. Шарахнется поезд подле сосен, проходящий, безостановочный, и звук за собой утащит. Так время стремится от меня: скорее, скорее, скорее. Ем, не чуя пищи. В голове зябко, зябко, от сна еще не отошел, от мурашек, движения не набрал. От кого удираю-то, понять невозможно. Но за бугром я другой, и время не так идет, не поторапливается.
Я ухожу в луга, как пропадаю. Там пасется всегда на одном месте белая лошадь, в низине за лозняком. Мне кажется, она слабо видит, и оттого ее оставляют на отшибе без присмотра. Куда уйдет, старая. И ноги ей не путают. Кружит, кружит по низине, а то голову вскинет и глядит прямо на солнце. Хлеб с руки не жад­но берет, робеет, гладится дыханием. В глазах ее синий дым плавает. Мослы выпирают, ребра обручами. Она почти брошена за ненадобностью, не убивать же ее. Тут же копешка сена — пахучая, мягкая.
Я поглаживаю крупную голову лошади, она не дви­гается. И никак у меня не получается узнать, кто ее приводит на озеро, кто уводит к вечеру. Не из ночи же в ночь она по лугу беспризорная гуляет. А молодая бегала, видно, ржала. Теперь ромашка зацепилась в зубах, не чует. Запахи, видно, от нее ушли.
Низинка между двух озер, выглаженная словно. Пока я купаюсь — по соседству лошадь ушами прядет, сама не шелохнется, звуки собирает. Шум всплесков долетает до нее. Голова за кустами, как белый припод­нятый камень. Если бы жеребчик танцевал около, стри­гунок, лошадь не казалась бы забытой да грустной. И у меня всякий раз, сжимается сердце, когда я представляю ее с жеребенком. Могло же быть, а почему бы и нет,