ПРО ЛЮБОВЬ

Газза припадала на правую ногу. Резко клонилась вбок, кивала будто. Левое бедро вздымалось. Несчаст­ная получалась походка, перемученная. А глаза уже были мечены старостью, отсвечивали влажной пленкой. Жуками шевелились выпуклые зрачки. Желтая кожа щек свертывалась в морщины, будто черные ручьи тек­ли по лицу.
Газза позабыла, сколько ей лет, ни к чему стало помнить. Она садилась на скамейку и принималась бол­тать ногами в галошах. Думала. Она вроде бы и не снимала галоши, таскала все дни недели. Но в воскре­сенье выходила нарядной. Кожаные коричневые в узо­рах сапожки цвели под солнцем. Белая шелковая шаль с кистями ладно облегала голову, стекала вниз, накрывая руки и спину. Не волновалась на ходу, ниспадая плотной тяжестью дорогого шелка. Ветер лишь играл кистями. Шаль гладко обтекала худенькое усохшее тело, серебрилась. Вот только на трудный шаг Газзы глядеть было больно. Тень ее корчилась, распластан­ная на земле.
Старушка была чистая, опрятная, как высохшая бабочка.
Час или два она высиживала на скамейке, дожидаясь, не спросит ли кто о сыне. Больше ни о чем с ней не говорили. Она сама начинала так:
— Плавает. Под водой дышать трудно. Там темно. А он — командир. Ему есть, спать ой как надо! Вот приедет, помирать буду.
И виделось: так, одетая шалью, она и сойдет в землю.
Собеседницу найдешь не сразу, терпеливую, с за­думчивой душой. И чтобы речь шла, как игла по вы­шивке. По-русски Газза и во сне не разговаривала. Потому и редко видели ее беседующей, больше по­сиживала одна, качая ногами. Скамейка для старухи была высокая, красивые сапожки чуть касались носка­ми земли.
А по утрам она неизменно охала, идя через двор с кумганом. Встряхивала головой, глаза отвыкали от ночи!
Дочь ее пахла парикмахерской, густо, как сладкое облако. Вытрясала иногда беленький халат прямо из окна. Душистая была женщина, со взволнованным ды­ханием. Кавалеров в дом не водила, мелькала в темноте со спутником в сарай, доставая с груди ключик.
— Она там любовь ворует,— сказал мне Толян.
— Как это? — испугался я змеиного шепота.
— Своей-то нету. Убили или как. Чужих мужей таскает. Разлучница она, Фаридка.— Толян помусолил губы.
Такое у нее было веселое имечко. Понятно, Толян рассуждал не своей головой, вот и говорил — как ше­луху от семечек сплевывал.
— Они там, поди, свечки жгут,— сказал я.
— Свечки жгут монахи, балда!
— А чего ж делать-то еще?
— Обниматься.— И заухмылялся.
В сараюшке действительно все трещины горели светом.
— Спалятся,— сказал я.
— Они-то? Больно им нужен огонь. Пожгут и по­гасят.
— И чего?
— А того! Любовью будут заниматься... Любовь как зараза,— сказал Толян.— К кому пристала — конец. Умертвит запросто. Фаридка как делает: помылит, побреет, одеколоном брызг-брызг и в сарай зовет. По­глядеть бы, оч-чень мне интересно.
— Если у нее своей любви нету, чего к чужой-то лезть? — задал я вопрос Толяну, задурил он меня со­всем.
— Воровка и есть. Небось, в сарае-то грязно, как они там?
— При свечке не шибко светло. Лю-бовь...
Я в первый раз произнес это гладкое слово. Оно так из меня и выплыло и зависло над нами.
— У тебя-то любви нет,— посмеялся Толян.— Ты недоросток... Очень это мне интересно. Ты присядь к стенке и послухай, как у них там разворачивается. Ухо не оцарапаешь.
— Сам садись,— отбился я.
— Я ж вроде постарше. Ты удерешь, случись пани­ка пойдет, а я заметный. От нее, поди, и в вонючем сарае духами пахнет.
Я отвернулся и пошел от Толяна к воротам. Надоел он мне со своим интересом. И будто спиной слышал, как в сараюшке вздыхали возле свечи. А Толян при­глушил звуки:
— Подумай, подумай, в другой раз можно. Фарид­ка их, как курей. Полна парикмахерска в простынях сидит. Дожидаются.
Дома я переждал, когда погасят свет, все вокруг замрет, и стал думать: какая же она, такая любовь, про которую в каждой книге пишут, в театре играют, про­меж себя толкуют. Тут я открыл — и мать, и сестры ласкались подле этого слова, только я не обращал вни­мания. Матери о любви отец писал с войны. «Любимая ты моя»,— выпевала мать, когда прочитывала письмо вслух и задерживалась... «Любимая...» Ах, ты, какие чудеса, обмерло, отозвавшись, мое темное нутро. Во взрослых книгах были картинки, которых я почему-то боялся. Голые женщины среди деревьев меня прима­нивали и пугали. «И не мерзнут,— опасливо думал я.— А как увидит кто из кустов?..» Если предположить: и у