— Не страдай, — приказал он. — Вот теперь кожа горит. Хорошо. Все!
Хозяин стоял перед окном и вытирался. Он словно был весь облеплен стрекозами. Напевал, наслаждаясь свежестью и чистотой поглядывая с третьего этажа вниз. Утро только набирало силу, еще не было забито пылью. Днем обещали дождь. Стекло серебрилось. Наверху истаивал белый волокнистый след самолета.
Он поджарил мойву, жалкую рыбешку, с кусочками хлеба и луком. Поделил пополам. Сварил кофе. При­хлопнул в ладоши, склонясь к сковородке. Рыба обжа­рилась до коричневой корочки.
— Давай плошку. Обольем катыком и глотай. Вот еще чесночку накрошим, польза! Ешь, маленькая, не жадничай.
«Маленькая» мощной грудью оттеснила его в сто­ронку.
— Поела, голубушка. Давай приберемся — и гу­лять. День сегодня большой. Конец весны, Джерри. Видишь, сколько пуху нанесло.
Выходили гулять в сквер через трамвайную линию. По пути обязательно разглядывали витрины книжного магазина. Час был ранний, а на углу уже перетаптыва­лась стайка жаждущих. Ему улыбались, здоровались, посмеиваясь.
— Опохмеляться надо, а он с собакой до ветру.
— Небось мелочь звенит в кармане, завалялась. Угости сигаретой.
— Джерри, не галди! Лучше отвечай по-человечес­ки: есть у хозяина пустые бутылки? Ну, конечно, я так и знал, пылью покрылись.
— Вчера же с утра сам и сдал,— улыбался Чинг.
— За день-то чего не случится, скопиться могли. Может, ты их колешь? Об стенку горлышками. Ночью музыка шла от твоего дома.
Из всей неприкаянной шатии Валерка — «Винни-Пух» всегда был при раскрытой груди и маленькой никчемной озабоченности. Но веселости не терял. Чем-то он нравился Чингу. Неустроенностью? Открытой беззащитностью? Про себя он говорил так:
— Я — алкаш, Чинг, но жизнь я налажу. Стыдно. Жена есть, ребенок есть, а я маюсь: негде жить. Про­мышляю, где чего погрузить-разгрузить, пожалте: руб­лики вперед. Жена Клавдия у сестры живет, а я в сле­сарке. Как не выпьешь с такой веселой жизни. Я полом слесарки пахну и скучаю по Украине милой. Там фрук­ты, там — милиции скучать положено. Хатенки по до­рогам в райской жизни стоять изволят. Поеду — один все же, Клавдию с поклажей брать пока не буду. Из слесарки погонят, вот и прощайте. Сколько же нево­литься, по углам мотаться! И почему я родился таким несчастным? Поеду, Чинг... Свободу люблю.
Джерри тянула прочь. Шел десятый час, запол­ненный солнцем. Мелочью Винни-Пуха не спасешь. Он и сам стесняется, ссыпая грошики в карман: надоело унижение. А лицо уже загорело, блестит, как лаковое. Не с сытости же блестит. Что проку наставлять его, все сам знает: погрузить-разгрузить, как половчее. Тут у самого разруха полная. Вон их сколько, у каждого магазина толчется, неприкаянных. Волнами ходят. Цу­нами. Горько глядеть.
— Бывайте,— говорил он.
— Бывай, бывай...
Садился на дальнюю скамеечку, отпустив Джерри. Ловил себя на мысли, что совсем перестал улыбаться без натуги и голос стал резковатым, с хрипотцой. При­давливает одиночество. А кое-кто завидует: мол, радо­ваться надо, а ты хандришь. Чему радоваться-то? Страшно глядеть ночами в окно. Они, говорливые, оди­ночества, поди, и не нюхали. А как поваришься в нем, по-другому запоешь. Больше года он уже один... Без семьи, детей. И безденежье было, и отчаянье, а терпел, головой о кулак стучался. «Писал-рисовал, кромешничал. Откуда нежные слова брались. Со слезами на глазах провожал осень, ворошил листья в парке, как старик. Сидел на корточках и плакал, и Джерри слизы­вала со щек слезы. Не стыдился слабости. Книга рас­сказов собралась, разрисованная со всех сторон, не заметил как, а стихи — те обрушивались косяками, не отобьешься, не придавал он им значения, как прежде. Пусть полежат. Какие пыль не попортит — потом раз­глядит на свету. И темное сожаление ютилось под серд­цем: вот ведь — не думал, не гадал, что такая беспро­светность выпадет. И помыслить не мог в давние годы, какие пропасти раскроются перед ним. Дотошно дока­пывался до сути, сыпал соль на рану. Любовь, думал он, и откуда же она берется на горе или радость че­ловеку, каким обманчивым золотом обсыпает, а все­го-то и есть — надежда, промельк бабочки. И чуял ду­шой, что это непосильное, горестное воспоминание. Вблизи ее и быть не может, любви-то, а вот схлынет, оглянешься — и задохнешься: была! Чай с сахаром вприкуску для рассуждения сладок, после усталости, а тут стакан залпом, да что стакан — лицом под струю, как в пламя. И морозом обжигаются. А ведь была же юность, была ясность, во всю ширь всеохватная, трепе­тала, как мотылек в ладони. Ну, девочку взял под локоток, Аннушку, осторожненько, а все и упало внут­ри, словно обвал прошел глухой: вот как сейчас за­кричит, как заругается... Не закричала, не заругалась, а будто сжалась от ожидания, напряглась: что-то он там замышляет, как интересно! И шли, как в обмороке, не помня себя, потом невзначай разомкнулись — она к заборчику чугунному пристыла, а он стал дерево снежное трясти, медленно приходя в себя. Как же кра­сиво тогда было, какая невероятность счастья оживля­ла воздух. И сад, припорошенный снегом, пустой, с глу­бокими следами. Ярко все виделось...