С трудом Джерри осилила блюдечко молока. Зве­нела зубами о краешек, язык распух и сваливался набок.
Джерри понаблюдала немного за красной рубахой Чинга и опять погрузилась в сон. Она не слышала, как Чинг не удержал пробку шампанского, как чисто и звонко рассмеялась Полина.
Красиво пахла дыня. Они были голодны, но забыли об этом. Никто не был нужен сейчас. Тяжелый день пережили они и точно исповедовались друг перед дру­гом, потихоньку пьянея.
К первому снегу Джерри не стало.
Луна будто только-только прислонилась к почернев­шему небу.
Мягко кружился снег в темноте, словно это облетал свет.
Джерри умерла, как неслышно угасла, ночью. Но Чинг уловил ее последний вздох, тяжкий в оглохшем мире. И наступила еще более тяжкая тишина.
Он целовал ее золотистую от мягко падающего света голову. Сухо было в глазах. Нереальная фиолетовая пустота обрывалась за окном.
Он стоял и курил, не зажигая лампы. Вот когда оторвалась от берега и, медленно раскачиваясь, пошла вниз по течению льдина его прошлой жизни. Голубая, вздыбленная.
Джерри как будто только и дожидалась облегчения снегом. Дожидалась определенности в судьбе Чинга. Теперь она была спокойна: рядом с ним осталась По­лина.
Земная жизнь отпустила Джерри к вечному покою. И Чинг почувствовал, как больно оторвалась при­кипевшая льдина. Увидел на ней бунтующую лаем
Джерри. Но не услышал. Льдина удалялась, удалялась. Затем долетел лай. Донесся, как голос жизни, сохранив­шийся навсегда в большом пространстве. Его нельзя было забить никаким другим звуком.
Чинг стоял лицом к падающему снегу, слыша дыха­ние Полины и полный покой Джерри. О чем он думал? Да и можно ли до остатка высказать нелегкую думу...

Никто не любил меня так,
как моя собака
цвета красных листьев осин.

Когда я входил,
глаза ее — два золотых шмеля —
загорались,
пролетая меня насквозь.
Тело играло,
как тугая волна,
волновалось.
Шерсть лоснилась.
В гулкой пасти
колотился розовый язык пламени.
Так она улыбалась.
Ее разрывало счастье —
собачье счастье любить.

И гордиться тем,
что ее хозяин ходит не так, как другие,
говорит — замирает дух,
смеется — всей кожей,
а пахнет — сквозь камень слышно —
чертовски вкусно.

Она хватала солнце зубами,
как половик,
ревнуя,
и ждала постоянной ласки.
Молодые мослы
таскала мне с помойки,
не зная, чем утешить беднягу.

А когда умирала,
горя головой,
то будто шептала:
«Ты остаешься.
С меня довольно и этого.
Жаль,
что нету больше такой собаки, как я...»

До сих пор не остывает ожог—
Собачье счастье любить.