— Ты как консул,— сказал Валерьян.— Обалдеть можно. Появись вот так в своей мазательной конторе, тебя сразу директором сделают. Документы не забудь.
— Это еще для чего? — сказал Чингиз.
— Не поверят, что ты есть ты. Двинули?
— Двинули.
У подъезда навстречу им выскакал Шамиль на пру­тике. Он еще не умаялся и браво взбрыкивал.
Дворник Паша с десяти до двенадцати всегда спал, чтобы остальную часть дня хорошо беседовать с людь­ми. Приподымать кепочку.
Чингиз и Валерьян миновали зоомагазин. Подле ступенек покачивался седой человек с бумажными ку­лечками в руках. Кулечки стояли веером. Он продавал сухой корм для рыб, кося вытаращенным глазом. Изо дня в день. Стойкий, как оловянный солдатик.
— У него я учусь терпению,— сказал Чингиз.
— Он засыхает, как корм. Глупы гупешки,— сказал Валерьян.— Чем их кормят? Тоже забота.
Они шагали распахнутой, пошумливающей улицей, оба крепкие, тридцатипятилетние. Со стороны могло показаться, что они бездельники, так они беззаботно выглядели. И еще эта белая полоска по-черному, легко­мысленно подсвечивающая Чингизу. И небесный ворот рубашки. Разбитые башмаки Валерьяна чуть-чуть при­шлепывали.
Пробивалось солнце, и люди становились будто ве­селее. Просветлели граждане. С теневой стороны пере­ходили на солнышко.
— Бамбулы после дождя появлялись,— мечтатель­но сказал Валерьян.— Воздух начинал блестеть.
— Дались тебе эти бамбулы,— резко одернул Чинг.
— А где-то, небось, летают. Не расстраивайся, Чинг, ты сегодня выглядишь как консул. Скоро, переезжать. Во-он сколько перемен.
Чинг шел в суд. Разводиться. Шел рассекать жизнь на две кровоточащих половинки. Спина напряглась и будто сплошь была в занозах.
В глазах Валерьяна, печальных и серьезных, словно отсвечивали бамбулы.

2

Уже отцвели яблони и с тополей полетел пух, как медленный бесконечный сон деревьев. Однако серый, невзрачный, ничем не радующий. Утра стояли тихие с отчужденным солнцем в пустынном небе. Ветер шеве­лил песок и нес пух. По асфальту блуждали белые пу­шистые ручьи. Всюду был пух, и двор смотрелся неприбрано, как лицо седого, заросшего щетиной чело­века. И невозможно было понять, как еще там может сушиться выстиранное белье, когда серо взвихривается песок. Пустая затея со стиркой. После дождя другое дело, после дождя бодряще-свежо вокруг, и листья сияют.
Он просыпался всякий раз в один и тот же час с нехорошей головой, с какими-то ослабевшими гла­зами и потихоньку разговаривал сам с собой. Теперь он остался только с собакой. Она лежала в его ногах на диване теплая и тяжелая, единственный свидетель го­рестей хозяина. Вздыхала, как человек, казалось, осво­бождаясь от закисшего воздуха, тягостно и глубоко. Он слышал, как билось ее сердце. Карий глаз следил за ним, но был еще наполнен сном, и веко подрагивало. Шерсть поблескивала. Вчера он ее искупал, «пости­рал», как он говорил, а поэтому спала она крепко, разбросавшись, порыжев от чистоты. В середине ночи он проснулся от резких толчков: собака вздрагивала, сучила лапами — ей снилась веселая погоня.
Слабый сквозняк заносил пух в комнату. У соседей звенели ложками, собираясь пить утренний чай. Пере­говаривались, посмеивались. Как обычно. Эта обыкно­венность немного раздражала. Идиллия ясности и проч­ности вызывала раздражение. Жизнь состояла из уг­лов. Твердые и жирные линии он и в рисунках не терпел, а вот над каким-нибудь птичьим перышком склонялся, обязательно поднимал с земли и задумывал­ся. Соседи жили размеренно и просто — вовремя заво­дили часы, часто смеялись и пели старые песни. Он даже завидовал их устойчивой жизни. С утра расходи­лись, как круги на воде, кто куда: по самой рани расхо­дились, без лишней торопливости и чертыханий, как будто, в самом деле, такое это легкое удовольствие — вылезать из постели, подбадривая себя песенкой, шле­пать на общую кухню, в туалет, который непременно
Занят. А к вечеру собирались, как пальцы в прочный кулак, к теплу очага. Дед басил, внук топал ногами. И снова звякали тарелки. «С ума сойдешь от такого однообразия,—думал он.—И книжки, поди, читают по очереди. И дырки появляются на одном и том же месте. Все в одной комнате. Ах ты, господи...» А в коридоре у каждого соседа отдельная лампочка — ив туалете, и на кухне, и в ванной, система проводов-отводов. Негласно разделенные половицы, конфорки, подоконни­ки. Три счетчика, как три настороженных сверчка. Коммуналка. Сосед следит за соседом, как будто рас­путывает пряжу...»