И тут пришел друг Валерьян. Запахло дождем, сумерками. Где он догадался так промокнуть? Солнце что ли, обошло Валерьяна. Удивительные с ним про­исходят истории.
— Ты что, по дороге встретил дождь? — сказал Чинг.
— Встретил. Он шел полосой. Я попал в полосу.
— Я же только выходил.
— Ты был не там.
— Ну, остряк. Переждал бы.
— Ты ждешь, а он идет полосой. Я преодолел. Про­сохну, времени еще много. Меня всегда догоняют дож­ди,— сказал Валерьян.
— Тогда сядь поближе к плите и сохни. Рубаху повесь на веревку. Торопиться не будем, куда нам спешить.
— Просохну, не закашляю, — сказал Валерьян. — Раньше очень хорошо было: печку затопишь, и все дела. Зачем ты стоишь ко мне спиной, Чинг? Я пони­маю, у тебя выразительная спина. Ты в окне ищешь дождь, да? Но я же сказал, он прошел полосой. По­жалуй, я открою пивка, это нам не помешает. Когда ты повернешься, я уже соображу, чем открыть. И чашки достану. Ты не против? Жизнь идет полосами, товарищ начальник...
— Я сходил к дворнику Паше, он меня угостил. Какой ты разговорчивый с утра, я поражаюсь; С дождя.
— Не поговоришь — не улыбнешься. Отец мой пе­ред смертью все разговаривал и меня поучал: «Гляди, улыбаюсь. Поговорю, поговорю и помру...» Немножко выпить не помешает, я хотел как лучше. Все-таки день такой.
— Какой?
— Очень обыкновенный. Полоса.
Тогда Чинг обернулся. Они посмотрели друг на друга.
— В холодильнике есть яблоко,— сказал Чинг.
— Узнаю речь мужчины. Выпили, пожевали.
—На работе меня будут ждать после обеда,— сказал Валерьян.
— Меня тоже где-то,— сказал Чинг.
— Ты только не размокай,— сказал Валерьян. — Полоса такая, дождевая. Тишь да гладь были.
— Вот и сохни.
— Просохнем. Я-то высох уже. Я хочу пофилософ­ствовать. Если 'дождь идет полосами, это африканский дождь. Почему, ты думаешь, зебра полосатая? Она когда-то попала в полосу дождя. И тут же просохла, стала вся поперек полосатая.
— Понимаешь, подгнили сваи,— сказал Чинг. — Так-то все ничего, мост бы долго стоял.
— Женщина стала разрушителем, а не созидателем. У нее — нервы,— сказал Валерьян.— Моя мне сегодня говорит: «Вот тебе рубль на обед и чистый платок...» Ладно, в заначке есть трояк, а то бы я свял.
— В розовой комнате живут черные ласточки,— сказал Чинг.— Я раньше не обращал внимания.
— К одному у нас на работе стали слоны приходить среди бела дня. Сидит, сидит, и тут к нему слоны за­являются, хоботами его ощупывают. Друга нашли.
— Зашибло его,— сказал Чинг.
— Я изобретаю полимеры, а задуматься, то хрен с редькой выдаю за мед. Я творец заменителей. Хо­чешь, создам искусственную жену?
— Хватает,— улыбнулся Чинг.— Не трать зря го­лову.
— А помнишь, Чинг, какие в детстве летали бамбулы? Кто поймал — тому и счастье привалило.
— Это большие стрекозы?
— Ну, конечно! Нет, то были бамбулы! Теперь их нет. А тогда мы их ловили. Да-аа... Без детей трудно. Дом, где не плачут и не смеются дети, посещают при­видения. Так говорят. У тебя есть.
— Больше не будет.
— Зачем так мрачно, Чинг. У меня другое дело.
— Больше детей не будет,— повторил Чинг.— Как твоих бамбул. Слово-то какое — «бам-бу-ла», так толь­ко чудеса называют.— Показалось — и дом вздохнул: «Бам-бу-ла...»
Главного старались ее касаться. «Рытвины» обхо­дили. Слава богу, оба были изобретательны. Чингиз мрачно поводил глазами.
— Может, ты думаешь,, весело сочинять полимеры? Как рубить дрова на морозе. Поначалу жарко. Чер­та с два, Чинг! Я хочу, чтобы ты нарисовал картину, а не мазал собственные стены розовым сиропом. Тебе не хочется прокатиться на зебре под полосатым дож­дем? Взбрыкнуть.
— Ты болтун, Валерьян.
— Мне кажется, я уже потихоньку становлюсь по­лимерным, Чинг. Честно. Меня заменяют. Вот попал в полосу дождя, и стало легче. Собирайся, Чинг. Пора,
— Я — мигом,— сказал Чингиз — Рубашку с вече­ра погладил.
— Потом настанет моя очередь. Ты пойдешь со мной.
— Ты болтун, Валерьян.
— Ты знаешь, да? Все знают,— вскричал Валерь­ян.— Ух, какой всезнающий!
Он еще долго кипятился. Даже табурет пнул. Про­извел шумок.
— Ты чего там, бамбул ловишь? Чинг стоял в дверях в черном костюме. Белая полоска по черному чуть искрила. Белая полоска играла. Ворот голубой небесной рубашки был открыт, и Ва­лерьян удивился красивой смуглой шее Чинга.