— Из сада. Есть такой — заброшенный, ничей.
— Гляди-ка, разве есть еще ничьи сады? Обалдеть можно.
Пили по махонькой коньяк, провожали лето.
— У тебя, вижу, туго?
— Осень, — сказал Чинг.— Понемногу теряем.
— Если бы ты промахнулся с букварем, не было бы и сказок. А их мы пошлем на ярмарку в Лейпциг. Уже решили.
— Спасибо,— молвил Чинг.
— Как Полина? Я все о тебе знаю. Скоро?
— Что?
— Не буду,— засмеялся Айгунь.— Твори, как бог велит, и друзья не велят. Постарайся до выплатного дни за неделю. А что, стихи не кормят?
— Ты мне подбросил идею. Пойду продавать, у ме­ня их пуд.
— Ха! Пошли тебе покупателя. Многие, мой друг, норовят кого-то обслуживать, а ты не из обслуги. За что и люблю. Ты хранитель поэзии, Чингиз, знай, пожалуйста. Деньги пахнут — или чистой бумагой или дерьмом. Мнимая свобода в рубле — «могукупить!» А что, спрашивается, купить? Бездарную жизнь. Сколько их в дерьме-то увязло по манжеты? Соискатели. В старости оторопь возьмет. Топай, вот моя рука.
Они простились. А спустился Чинг на площадку — бывшая жена сумочку поскребывает пальцем. Что-то колыхнулось в груди, подступило к горлу.
— Здравствуй!
— Ну что же, здравствуй! Ты как здесь?
— Видела тебя. Ты зашел, я следом. Решила, подож­ду. Город большой, встречаемся редко. Живешь зат­ворником, так говорят.
Поблекла, рассмотрел ее Чинг, кожа мятая, синюш­ная. Какая женщина не хочет выглядеть моложе в зер­кале, а не получается обмануть глаза. Молодость мужа обязывает молодеть, а сколько сил надо — не подчиняться усталости. Жалкое усердие, за ради чего? Неумо­лимые морщины, как ржавчина, наглеют с каждым дождем. Так думает она. Чего-чего, а время не обма­нешь. Каким же нужно обладать бесстрашием, чтобы посмотреть себе в глаза...
Чинг усмехнулся: и на почту не надо ходить.
— Тебе нужны деньги?
— Зачем ты сразу так?
— Поэтому и ждала. Подумала, а вот и мой мешок идет. Бери, здесь пятьдесят рублей. Да не бойся, за тобой не следят.
— Слышала, обзавелся?
— Будь здорова,— сказал Чинг.— Пока.
— И о дочери не спросишь...
— Ей все равно. Когда нужен стану, найдет. Но не для того, чтобы спросить, как я живу. Ее-то хоть не спеши выдать замуж.
Не оглядываясь, он сбежал вниз. И тут почувствовал в один миг, как отвалилась тяжестью омертвелая часть жизни. Оказывается, он таскал ее на себе, не отдирал ее, а ждал, когда отпадет сама... И повел плечами, ощутив горечь освобождения. Большеглазая дочь появилась в зеркале, куда он мысленно поглядел. Чинг смял рукой лицо, обмяк: худо там девочке, худо. Ах ты, черт побери, оборзеть можно! Как с живого кожу содрать... Подстегнутый болью, он надавил на тяжелую дверь плечом и побежал.
Он бежал по краю дороги близко к машинам. Тупая боль прошила плечо и ушла вниз. Сердце ухнуло, от­бросило к стене. Чинг прижался к камню холодного угла. Слушал себя, сокрытые потемки, там, в глубине, будто выпрямляли шпагу, и Чинг точно видел эту упирающуюся в сердце сталь. Вздохнул поглубже и при­держал воздух. Отпустило. Сердце залепетало,— и пош­ло ровно.
- Теперь можно жить дальше,— сказал он себе. Зашел в буфет ресторана. Выпростал из кармана плаща сетку. Бутылка коньяка хорошо в ней умести­лась. Он словно попал под луч прожектора.
— И коробку конфет, не так ли? Уступлю, так уж и быть,— заявила рыжая женщина из буфета.— Празд­нуйте на здоровье.
Чинг произнес:
— Спасибо.
Осенними глазами посмотрела на него увядающая буфетчица.
А тут плеснуло солнце каким-то жалким, но ярким лоскутком. И Чинг зажмурился от взблеснувшего стек­ла. Солнечные зайчики запрыгали по фужерам на подносе.
Домой он возвращался по солнечной стороне. Всплыл чей-то совет: «Не думай о презренном металле, и он сам потечет в руки косяками серебра...»
Джерри была одна. Чинг налил себе полстакана. Как в былые времена, дотронулся донышком о лоб Джерри. Закусил сморщенной корочкой лимона. Подо­ждал, пока заиграет кровь. Потом встряхнул пишущую машинку и смачно продул с углов.

СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА

«Мой стол задышал, точно я его обсыпал цветами. И Джерри засмотрелась: как краси­во, когда я сижу перед машинкой, совсем дру­гой человек. Я был возбужден.