У дворника Паши два зуба выходили вперед и оба шатались. Жил он нескучно, как мальчик Шамиль с прутиком, всегда с красненьким винцом. Пьяным не показывался на люди, прятался в сараюхе, и потому жизнь его получалась вполне приличной, даже обяза­тельной. Без него дом — как вроде человек без голоса. Угощали его, он — угощал. И все путем, все потихонь­ку, без скандалов, без «театров».
— Теперь за меня выпей полстакана для ровной походки. И — все. Все, говорю.
— Вечером зайду,— сказал Чинг — У меня день трудный.
— Чего такое?
— Вот чесаться начал. По всему телу ток идет.
— Я ж говорю, не больно заглядывай в себя. Там ведь вся муть отстаивается. Вокруг себя гляди, а внутрях — темно, звезд нету. Одна обморочь. Я старуху схоронил, сел на диван, к часам прислушался: куда идут? Без шороха жизнь уходит.
— До вечера, Паш.
— День проживем как-нибудь. Проскачем на пру­тике. Гуляй пока, а там солнце сядет, и мы присядем, поезда вон шумят далеко.
За домами, не совсем уж и далеко, проходили поез­да. И, слушая их, толкалось в груди сердце. Иногда обмирало: укатить бы куда! И тут же Чинг словно слетал с подножки, подрезало его ветром, как острым лезвием: некуда и не с кем...
Чингиз вернулся в дом. Стрелки подошли к восьми.
— Небось, теперь чисто,— сказал вслух. Постируш­ку завтра налажу. Все у меня будет чисто.
Достал папку с рисунками. Полистал. С тех пор, как он приобрел свободу, часы поглядывали на него по-другому. Свободу — не бежать на службу, не отси­живать бестолково положенное, когда занята голова не своим делом. Он вынянчил свою свободу художника, ограничиваясь малым, не жадничая. Жизнь открылась, как хорошая поляна с ускользающими бабочками и стеклянными стрекозами. У него были заказы, и он исполнял их. Работал тушью и акварелью и очень любил запах жилья — запах жизни, который испарялся из флакончиков, из тюбиков, но никогда совсем не улетучивался. Работа не утомляла его, потому что в захламленных углах у него, обитали мудрые гномы, а на белом ватмане корчились смешливые рожицы.
Чингиз поставил на огонь чайник, сел на табурет и прислушался, как будто вдалеке мог заслышать ша­ги. На той стороне земли было тихо. Показалось, имен­но оттуда пришел телефонный звонок. Проверочный звоночек: подышали в трубку, и все, убедились, что он жив, вкрадчиво вздохнули.
— Зачем плеваться атомами? — сказал Чинг. Улыб­нулся сам себе, умиротворенности, что ли. Вот выгреб слегка грязь, смыл ее, проклятую, и как очистился.
Голову затуманило винное облачко. На стене висело зеркало, серебрилось от бокового света. Чингиз под­мигнул отражению, но весело не было. Не было весело. Иным себя помнил...
Друг дал на три часа шапку. Зверь, а не малахай, мехом надвинулся на брови, оставил жгучие, как горя­чая смола, глаза... Когда она его увидела, то сразу сказала:
— Где ты взял этого зверя?
— У друга,— признался он.— Хотел тебе понравится.
— Ах, ах... Больше никогда так не делай.
— Как?
— Не обманывай себя. А то я полюблю мех, а не Чинга.
— Ты меня можешь полюбить?! Тогда к чертям его! — Он швырнул шапку на снег и затоптал ее.— Подумаешь, зверь!
Она разгладила зверюгу, встряхнула, чтобы мех вздыбился.
— Теперь как живая,— сказала.— Надень.
— Давай будем курить по-цыгански, — придумал Чинг.— Ты озябла. Я тебе покажу, как согреваются цыгане. Хочешь?
— Хочу.
Он взял ее за плечи. Поднес сигарету к своим гу­бам, вдохнул глубоко и. отдал ее губам дым. Она ти­хонько засмеялась в мех, спрятано так, где-то у ще­ки его.
— Чинг хитрый, Чинг умеет ворожить.
— Я хочу, чтоб ты мне родила сына,— сказал он.— Ты не знаешь, как это серьезно. Я хочу, чтоб ты ро­дила сына.
Сад слышал, никто больше не слышал.
Тогда еще они были как бы на той стороне земли... Где было больше солнца.
Чай был слабостью Чинга. Вино он пил иногда и как-то по инерции, а чай всегда с наслаждением. Сестра из Москвы каждый месяц посылала цейлонский чай. Симпатичную бандерольку. И запасала-то для него, старалась.
— Хорошая у меня сестра, находчивая,— сказал Чингиз.— Будем пить чай на чистом полу.