Поблагодарили старушку за угощение. Она не скры­вала радости, даже заплакала, прислонясь к Полине. Пообещали скоро быть.
И вышли в поле.
Оно начиналось сразу за калиткой, у баньки, стоило только раздвинуть руками кусты.
Неожиданное, украшенное только небом, поле рас­стилалось перед ними сочным разнотравьем и обескров­ленной травой прошлого лета.
Почему-то показалось Чингу, что он уже здесь был и видел это г неподвижный в покое простор. Он обнял Полину за плечи, и они пошли навстречу полыхнувше­му солнцу. И на этот раз Чинг промолчал об отце и о внезапном ощущении повторяющейся жизни.
Потом был стожок, прошлогодний, сохранившийся чудом стожок. Кто-то разворошил его, раскидал с ма­кушки, и он быстро подсох, задышал на ветру поза­бытым запахом увядающего поля.
Было сено и глубокий вздох Полины:
— Как я хочу, чтобы ты был счастлив...
Только небо накрыло их, только поле услышало.
Может быть, в такие минуты на земле происходит обычное чудо, когда из молодого запаха ветра, из при­глушенной тишины доносится вдруг голос, призываю­щий 'в свидетели новую жизнь.

7

Пристань под бугром хлюпала, вздыхала, как очень старый человек. Тяжелая вода реки омывала камни, вылизывала трещины.
Тень от обрыва настилалась на пристань, как одея­ло. Лодки сновали-постреливали со всех сторон — кому с берега на берег, кому с пристани на пристань. Солнце шло валом от Теньков.
На дебаркадере вечно плескалось белье, и кто-нибудь обязательно глядел на воду в задумчивом ожидании.
Чинг рыбачил с берега, перескакивая с камня на камень. Тут был залив с какой-то замученной водой, забитый лодками. Залив усыхал, мертвел.
Гладко вырезанный мыс, прикрытый обрывом, был просторен и защищен. От него Чинг и уходил по реке.
Джерри носилась по краю, вскидывая морду. Бес­конечно чихала от возбуждения, приливов ярости и вос­торга. Она раздалась в груди, закудрявилась по бокам. Ее голос, взволнованный простором, достигал другого берега. Оттуда показывали рукой: дескать, ничего себе голосище. Удаль очень шла ей, шерсть стала блестящей, огненной.
Над камнями поблескивали стрекозы. С дрожью в теле Джерри наблюдала вольную жизнь, щелкала бе­лыми зубами.
Чинг садился на валун и ждал, когда она угомонит­ся. Наверху из колодца женщины брали воду. Тропинка скрывала лишь ноги, а ведра проплывали сияющими чашами на коромысле.
Глядя на прыжки Джерри, на ее блаженную морду, можно было понять, какая печаль угнетала ее в городе, какие сны колобродили в расслабленной душе. А здесь душа ее напряглась и запела. Струистый воздух огла­живал тело сотней ладошек. И это было слаще, чем редкая ласка детей. Померещилось — она всегда тут жила, у набегающей волны. И Чинг неясно ощутил свою вину.
Волна хватала Джерри за лапы, она рычала, и кло­кочущий звук серебрился в горле стаей коромысликов-стрекоз. Невесомая пена спадала хлопьями. На берегу она была особенно оранжево-красной.
Чинг не мешал ей купаться, растягивать удовольст­вие. Подбрасывал щепочки к быстрине. Джерри и в воде умудрялась лаять. Она независимо уплывала по течению, отвернувшись от Чинга, — уши лежали на во­де. Отряхивалась у большого тополя, вся так и взбрасы­валась, зажигаясь на солнце. Хитренькое, упоительное наслаждение было написано на ее влажной морде. Чер­ная полоска утекала от носа к надбровьям и там расплывалась в пятно. Четкие рыжие брови то собира­лись в комок, то успокаивались, придавая выразитель­ность лицу.
Да, у Джерри было свое лицо застенчивой и гневной девочки.
Она впитывала свободу, всякую струйку подхваты­вала языком и умоляла ее извинить, когда измотанная ложилась неподалеку животом на камни, где посуше и поглаже, слабо поскуливая.
Тогда Чинг разматывал удочку, пользуясь передыш­кой. Рыбалка потеряла захватывающий интерес, выдох­лась рыбалка. То-то было раньше — живое серебро ли­лось за пазуху, некогда было насаживать на кукан. Рыба топорщилась под рубашкой, отчего дышалось уп­руго, весело. И чешуя запекалась на коже блестками. Все вокруг пахло рыбой. А теперь...
Он выхватывал ершей с радостью и злостью одновре­менно. О большой рыбе и не мечтал. Отголосок страсти поднимался парком от воды.