Утро уже вовсю смеялось под балконом. В доме жил веселый мальчик Шамиль. Он каждый божий день объезжал подъезды на прутике и звонил в те двери, где мог достать до звонка, а доставал он почти везде, приспособился. Так он любил жить на свете, чтобы все знали, что наступило утро. Бодрость и воз­буждение подталкивали его вперед. Он и ходил, при­прыгивая и не оглядываясь. Земля была большой, жизнь бесконечной,— и он подолгу задерживал палец на кнопке звонка.
С балкона было видно, как мальчик Шамиль разго­варивал с дворником Пашей. Оба хохотали. Ветви тополя чуть заслоняли их, листья шевелились под вет­ром, мелькая то белой изнанкой, то гладким верхом. Следить за свежими утренними людьми было приятно, Чинг отдыхал на ветру, посвистывая. Казалось, ни­какое огорчение не тяжелило жизнь.
— Здравствуй! — сказал он, вспомнив, что позабыл поздороваться с тополем. Тополь был молодой, высо­кий, в полной силе. Ветвь прошуршала совсем близко, качнувшись и пройдя по воздуху, все озвучивая собой. Иногда Чинг думал: дерево слышит его и откликается шорохом.
Дворник Паша помахал рукой и. позвал. Шамиль тоже поглядел наверх всем лицом, как делают только дети. Позавидовал, должно быть, высоте. Но надо было кончать с полом. Чинг сказал себе: «Все, осталь­ное потом».
Дело пошло быстрее. Работа отгоняла мысли. Пол под руками светлел. И вместе с чистотой ясно ста­новилось глазам. Ветерок задувал с балкона: обдавал горячую грудь. Чинг почувствовал себя здоровым, креп­ким, жилистым: грязь смоется, грязь пройдет, он рас­кроет все окна и насладится свободой. Вечером завер­тится черный диск пластинки. Он заварит кофе. Хва­тит жить босяком. Джерри одобрительно залает на чис­тоту.
И уже стоя под душем, он решил постирушкой не заниматься, а прокипятить все белье в баке разом, и навсегда покончить с застарелыми запахами. Чингу только тридцать пять. Он прицокнул языком: тридцать пять! Великолепная струя жизни. За белье он примется завтра и встретит конец недели в чистом здравии. А теперь пора навестить дворника Пашу, скучает чело­век. Жена померла как-то вдруг при горячих руках и неистраченном сердце. Два месяца назад померла. Дворник Паша ходил вокруг дома озабоченный горем. Из кармана рабочего халата все еще торчала марлевая веревочка — мерка для гроба, за ухом карандаш хими­ческий прижался к голове. Большая потеря свалилась на дворника Пашу, и больше он стал пить после тиши­ны кладбищенской, размышлять — чего же там, за короткой жизнью человека, совершается, не может он совсем исчезнуть и никогда больше не повториться. Он так и говорил: «Корень никак невозможно погубить. Может, она цветком станет или цельным кустом, а я просто не замечу. С божьей коровкой беседовать буду. И-иих, жизнь!» Один на свете остался Павел Евграфович.
Чинг натянул спортивные штаны и сбежал вниз. Дворник Паша и мальчик Шамиль сидели на лавочке около сараюшки.
— Я ж ему говорю, сойдет Чингиз. Явится. Привет! Спал? Какие с утра дела. Дуй, малец, к мамке. У тебя, что за печаль? Вижу. Садись, разговаривай.
Шамиль свистнул и поскакал в крайний подъезд.
— Тружусь, Паш. Ты один, и я один, одни мы те­перь. Вот и тружусь.
— Для души, как поглядеть, всегда есть работа.
— Это конечно,— заулыбался Чинг.
— Душа от скуки скупой делается. Почему же не повеселить ее.
— И я также думаю,— сказал Чинг.
— Тяпнешь махонькую? Порядочек. Пей за мое здоровье. И не печалься.
— Подозрительный ты, Паш, а я без тоски-печали пол мыл.
— Ты в себя больше не заглядывай, не мелочись,— рассуждал Паша, как окончательно постаревший чело­век.— Жисть красивая, когда издали смотришь. С окна вагонного. Тебе железа не надо? Кровельное.
— На что мне? — сказал Чинг, выпив.
— Для дачи.
— У меня ж нету!
— Будет, запасайся. Добрые листы. Не уговариваю.
Чо молчишь-то?
— Не надо мне железа.
— Знакомым скажи хорошим. В хозяйстве без это­го нельзя. Ладно, забыли об ерунде, гхы! — сказал дворник Паша. — Все одно загоню. Мне еще камень на могилу достать надо. С хитростями живем. Без кам­ня уж и могила не могила.