Спал я, «как бог на облаке», — такими сло­вами меня обрисовала бабка Луша, громадная, костлявая старуха — соседка. Это она по зависти покуражилась надо мной, потому как сама-то спала — как с ложечки воду пила, и вечно была сонная, с постельным пухом на платке, замер­зающая бабка Луша, наша соседка.
Она садилась к печке прямой спиной, вжи­малась в нее и замирала.
— Опять молишься? — спрашивал я.
— Болею, — отвечала, подрагивая землис­тым веком. — У тя рази чего болит? Самая бо­лезнь — старость. От нее бяги не бяги, зубом стучи не стучи, пымала, и все. Сто рук у ей-то.
У бабки Луши почти совсем не было зу­бов, — из-под вялой губы торчало что-то темное, прокуренное, вроде набок сваленное, но я живо представлял, как она стучит им, этим странным, страшился, хотя сидела она вся в тихости и теп­ле, млея от Печной благодати.
— По костям идет болесть, слышь, обметы­вает. А-аа, сладость-то кака, так бы и померла не жалеючи. Сухо!
— Ба, а ба, — вопрошал я. — А после чего?
— Это када помру, что ли?
— Ага, — задерживал я дыхание.
— Листы ловить буду. Какие, а? — волновался я.
— А те, что на землю не пали, а далеко по­летели. С деревьев-то;
— Ух! — обрывалось у меня сердце. Я так и видел бабку Лушу, летящую по воздуху с раскиданным платком. «Ж.жу-жжу», — шумели впереди нее листья, завихривались.
— А ловить-то как?
— Как, как — больно я знаю! Иль хитрое дело, на то и бог!
— А устанешь?
— Не-ее, там уж отдохну.
И дом повторял за ней: «от-дох-ну...», отзы­вался, как будто и ему предстояло помереть; по­шумливали деревья над крышей. А бабка Луша прислушивалась.
— Кто-то сказал чо?
— Где, где? — пугался я.
— Значит, послышалось. Дом-то наш старин­ный, в ем сколь душ живет — умом не считано.
И опять мерещилось мне по углам — подле фикуса гладколистого, за этажеркой резной, у шкафа поскобленного — пепельные сгорбленные тени, дышащие со слабым присвистом.
- До-оом наш добрый. Тут, знаешь, кто жил? Сам златомышленник! Смекаешь. Ну, не тута, не тута. Тута кухарки жили, всяка шушера. Сам он в кирпишном балы давал. Нюхай воздух, слышишь?
— Слышу, — говорил я, чтобы не отвлекать бабку Лушу.
— Пахнет ихней жизнью. Дом-то все знат, все таит. Или ты думаешь, в ем дыхания нету? Ешо как дышит, поскрипывает. У камня тож душа, а в дереве голос хоронится. Стань туда и слухай.
Я льнул к прохладной стене щекой, растворив подле лица ладони.
— Глаза-то притворь, так-то. Чо слышь? Шорох ли, шепот ли бежал по стенке, как
мороз по коже: шшу-шшу... Прямо-таки явствен­но услаждал страхом слух.
— Подь сюда! Ну, что прослышал?
— Шшу... — отвечал я.
— Во-оот! — с удовольствием морщилась бабка Луша, так она улыбалась. — Шура, зна­чит! Хоть ты и татарчонок, а ответ тебе дан. Шурка здеся жила, вот! Сам слыхал.
И столько убеждения в ее голосе, старатель­ности, — голова моя кружится, я держусь за подол бабки Луши, как цепкая мышь.-
— Хорошая была, если имячко осталось. Дом-ти живой; все-о-оо помнит.
— И меня?
— Да. Жизнь рази пропадет? Не-ее, копится в добром здравии. Отец твой воюет, — произно­сила через молчание и раздумье.— Лютая вой­на. А придет — тебя обнимет, смерти нету для него.
Наши беседы с бабкой Лушей слово в слово сохранились, запали каждым вздохом, отыскали себе уголок в душе и утвердились там для памя­ти жизни. Как же бы я помнил такую давность в красках и запахах, подрастая торопливо и безоглядно, когда бы неумирающая тоска по ста­рым тропинкам детства.

Эти ночи, занавешенные скорбью,
Над свечой сестра, как мотылек.
Там на стенах оживают наши тени
в полночь,
когда спят глухие двери,
наши тени, наши тени оживают.
И метут, метут вполсвета ветры,
шелестят снега, как похоронки.
В полночь,
когда спят глухие двери,
наши тени над войною оживают...

Как замечательно нам жилось в старом доме, не отягченном лишним добром, просторном, звонком, с огромными окнами, с говорящей ско­вородой радио, с пятнистым накатом разбавлен­ной синьки на стенах, с черным подполом в ма­ленькой комнате, со свежей поленницей колотых дров в сенях под запором длинного крюка,— жилось ясновидно, и тужилось, и горевалось в сохранности надежды; по миру-то катилась страшная война, и радости в нем были захлебы­вающиеся, и плачи сдавленные.