«А вдруг она придет и увидит, какую он навел чистоту. Так и скажет:
— Как у тебя чисто, Чинг. Чингиз-хан ты мой. Вот не подумала бы... Старался...»
Он потер рука об руку, почесался. Вздохнул.
«Вечером покрашу подоконник, сколько хватит бе­лил...»
Возбуждение прошло, схлынуло. Он взял со стола тетрадь, полистал. Шелест бумаги всегда ему был при­ятен. Это были мимолетные записки, ума холодного заметы. С некоторых пор он приучил себя их делать. Своего рода гимнастика, освобождение головы от лиш­него груза. Он любил дело, а потому не скучал. Пред­меты оживали вокруг него. Казалось, он извлекал из пространства душу, как прозрачное стекло, и пробовал так смотреть на свет. «Дума украшает человека»,— это полностью относилось к нему: А суета текла мимо. В ее водовороте он чувствовал себя угнетенным. Всякое слово имело цвет, вес и запах. И он воспринимал сло­ва, как живые существа. В тетрадь он записывал без напряжения. Сейчас он выхватил некоторые из них. «Мост держится на сваях. В сущности, как просто и незыблемо: быки опор возносят ажурные арки. Но сваи съест червяк или ржавчина — и мост рухнет. Даже если он из серебра. Жизнь — своего рода болезнь. Прекрасная, но и горестная. Каждому всего по малости. Жаловаться грех. Наращивать новые сваи бесполезно: мост будет, но другой...»
Чинг выделял суждения пунктиками. Вот еще один. «Я ничего не сочинял. Я одновременно жил за кули­сами и в зале, а о самом спектакле по рассеянности забыл, упустил как-то из виду. Но там непременно что-то приключалось. И говорили-то, говорили так странно, совсем не как в жизни...» Взял ручку и запи­сал: «В розовой комнате жили черные ласточки...» И снова склонился к ведру. Но тут же распрямился. Дуж­ка ведра блеснула. Его резанул мелькнувший по изог­нутой железке свет на фоне притемненного угла. Как некстати выхлестнулось из памяти мрачное строение. До него ли нынче, а вот, поди ж ты, напросилось...
Там, в коридоре с голой печкой, стояло точно такое же ведро. Всегда с тряпкой. Чтобы меньше было грохо­та, если ненароком кто наткнется. Так теперь он поду­мал. Но он ни разу не громыхнул, хотя редко ходил медленно. Больше носился с горячей головой. И, глав­ное, дужка на ведре горела, как и эта, не ржавела.
Коридор упирался в белую дверь. Была ли она един­ственной, не запомнил — коридор-то, вон какой, могу­чий. Дом стоял на отшибе, за ним начиналась ограда, а там — холмы. По одну сторону холмы, по другую — луга, где садился санитарный самолет. Привозили ра­неных прямо с войны. И пело радио на столбе. А дом этот был похож на большое ухо, слушал... Он тогда обошел ведро, крадучись. Била какая-то противная дрожь. Из-за двери долетала музыка, едва просачивалась «Помыла пол и играет», — так сказал он себе тогда. Но звучало радио, он понял по искаженному звуку, по нечистоте мелодии. Испорченная была музы­ка. Ему велено было передать записку Флейшер — «бухгалтерше на дому», как ее называли. Он и прежде ходил сюда из любопытства. Изразцовая печь хотела, чтобы ее потрогали. Мордочки зверей украшали белый камень. Он дотрагивался в полумгле коридора до пли­ток, оглядываясь на ведро. Так он делал всегда. И упи­рался глазами в поблескивающую дужку. Мерещилось дыхание за спиной. С тех пор, как пришла похоронка на отца, за ним, казалось, кто-то крался, дышал холо­дом в затылок... Записка вспотела в кулаке, он боялся, размокнет совсем. Флейшер носила кружевную накид­ку волосы ее словно были посыпаны светящимся пеп­лом. Пепел шевелился и вспыхивал. Немка с Повол­жья, говорили про нее, еще — вдова. А он выделил для себя — теплый пепел волос и голубые чулки. Где она только такие взяла, задумывался он от нечего делать. Война только оборвалась, задохнулась, а тут под самым носом разгуливает безо всякого бледная немка. Вот тебе на! В голубых чулках. По особым дням цепляет на грудь большую стрекозу... Он постучал, потом надавил на дверь, забарабанил. Тишина со всхлипывающим радио. Наконец глянул в скважину: увидел ноги над полом в этих самых проклятых чулках, ноги, оторванные от пола, как будто ее приподняли,— ноги, спадающие башмаками вниз... Ведро покатилось перед ним, грохоча, мелькая дужкой... Потом были чьи-то слова: «Она и раньше не жилец была, чего уж. Все мужнины подарки донашивала. Во-оот любовь! Только год и прожила после него, Флейшер, Флейшер! Наша немочка. В баньке помылась, прибралась, все чистое надела в мужнин день... И — решилась. Ах, девка! Видать, нельзя было судьбе их разлучать. Навсегда-то, друг от дружки. Послала б уж смерть в одно­часье. Война, конечно. Ну, и соединились...» К израз­цам он больше не ходил, а дужка ведра врезалась в память! И вот вывернулась вдруг без надобности из забытья. Тогда он понял, какая смертельная опас­ность — любовь. Содрогнулся всем существом. Флей­шер оставила после себя письмо: «Я — счастливая». О нем много толковали. Но смысл открылся почти сейчас и снял всю траурность махом: она любила, потому и была счастливой. Он даже просиял, увидев немочку Флейшер такой беззащитной и кроткой. И ус­лышал, будто она произнесла, чуть картавя: «Я — счастливая дурочка». Иначе как же подумать о письме? Давно это было, на зеленом острове детства, на прогре­той земле, когда он еще умел расти вверх...