А зато, какую он делал газету во весь светлый кори­дор, делал тоскующими руками, истомленным сердцем, задерживаясь до полуночи.
И наблюдала за ним голенастая Анастасия, разве­денная дочь Евлампия. Руки поднимала к волосам, брошку трогала на груди.
— Да ж вы художник, Чингиз Айтуганович! Каж­дая буковка у вас — как корова в поле.
— Ты, почему не спишь? — злился он на голые ноги Анастасии.
Она прохаживалась беззаботным шагом, ненасыт­но-любопытная, с изобретательными вздохами. Ноги останавливались прямо перед лицом Чинга. Расплас­танный на газете, он был нелеп, накрытый ее тенью. Анастасия нарочно, мешала ему. Ситцевое платье не согревало ее, она обхватывала себя руками. Чинг боял­ся поднять голову.
— Я ж одна, чего мне спать. Отец баню рубит бра­тельнику. Каждое бревно обмывают. Там и ночует, исхудает весь. Третий день по школе огонь горит до ночи. Заснешь ли?
— А ты слонов считай.
— Очень мне французская речь нравится. Может, чего скажете?
— Больно захотела...
— От чаю-то не откажетесь?
Он поднялся, потянулся с хрустом, поплыл головой. Раскосая Анастасия не знала, куда деть руки, погла­живала стену. На шее подрагивала родинка
— Показывай дорогу,— сказал Чинг.
В закутке нижнего этажа пахло черемухой, сладко, горько. Еще не отомкнув двери, Анастасия при слабом свете будто испугалась чего-то и качнулась к Чингу. Жарким полымем схватило сердце. Так и ввалились, не расцепляясь, в темноту черемухового настоя комнаты.
— Жуть как истосковалась я,— сказала Анаста­сия.— Сюда, сюда иди, да не шуми больно.
Звуки с воли проникали в щели. Ветер то сникал, то упруго ударял в стену.
— Что ж ты раньше-то задерживался — выговори­ла после Анастасия.— Я ходила, ходила... К отцу бы мог на рюмочку зайти, все повод. Или боязливый? Та­кое время потеряли.
Она жадно, теребила его в неожиданной близости. Пахла сухим листом лука и тонко смеялась. Ладошки были шершавые.
— Пока отец баню дорубит, ты не отлучайся ни­куда. Художничай.
«Пропал,— улыбался Чинг. — Совсем пропал. Как она меня, а?..»
На миру секрет восходит вместе с солнцем. От людского глаза, как от ветра в поле, не заслонишься.
Как-то Евлампий остановил его во дворе.
М В родственнички не наметился? — спросил, слег­ка дергая плечом. Не зло спросил. Глаз под выгнувшей­ся бровью вспыхнул интересом. Руки в зазубринах коробком спичечным играли.
— Ты с чего, это, Евлампий Саввич?
— А это ты зазря, зазря комедь ломаешь. Я не в осуждение. Случилось — и что же? Не к беде бы, а к радости. Настюха песни поет. При муже, видать, не пела.
— Я скоро уеду,— грустно сказал Чинг.— Экзамен доведу вот.
Евлампий, сам познавший холод одиночества, не скрыл горести. Серое лицо не затуманилось.
— Чего я тогда с ней делать буду. После тебя она рази глянет на кого? Ученая — и тоской, и лаской.
Но Анастасия рассталась с Чингом достойно. Про­водила его до парохода, не скрываясь. Не корила, шла рядом, как усталая жена.
— С хорошей памятью не оглохну,— сказала.— А тоска схватит, не утоплюсь. Не для того сама тебя позвала, Француз Наполеонович. Больно необогретый ты был, а сейчас ничего. И я с утешением. И обняла. И заплакала тихими слезами,
— Мне с тобой ласково было. Как черемуха в дру­гой раз зацветет, захолодаю. Люблю жить, а ты лю­бишь?
— Люблю,— сказал Чинг.— Жадный я до жизни.
— Почуяла.
— Милая ты, Настя,— сказал Чинг.— Не ко време­ни у нас. Ни для чего вроде — приткнулись и разош­лись.
— Этого тебе не знать. К чему птица летит, разве знаешь? Попусту ничего не бывает.
А как в третий раз звякнул колокол и матросы взялись за сходни, Анастасия опередила их — вбежала к Чингу.
— Поплыву до Грабарей, небось, нищей не стану. В каюте закрыла решетку окна и легла, вытянув­шись, вверх лицом на отогнутое одеяло...
Дома его захлестнуло жаждой настоящего дела. Чинг пошел в стройконтору и нанялся грузчиком. Но его начали корить и увещевать тонким обхождением: мыслимое ли дело, маять так себя за рубль, куда ж это годится... И тогда полетели с обрыва деревья вверх корнями! Он пробовал всякую работу, чистую и гряз­ную, лишь бы потяжелее. Он должен был ощутить земную тяжесть, как стакан воды. Со, стороны каза­лось, он истязает себя с неистовостью помешанного. Блескучий огонь расширил зрачки.