Он не стучал в эту тяжелую, обросшую седым мороз­ным войлоком дверь, а наладился бегать через трам­вайную линию. Туда-сюда, туда-сюда — настоящий мальчик-водонос. По двадцать ведер иногда выходило. Печь просто задыхалась от огня, фыркала из рыжей пасти, а кухня клубилась паром, окна текли. Горячень­кие сестры, знай, похваливали его, как старательного мужичка. И он, сам разогретый в минуту, снова вы­валивался на снег... С тех пор он привык не стучать в замкнутые крепкие двери. Зачем припомнилось? Не было там одиночества глубокого, вкусными и чисты­ми выходили праздники, грязь не приживалась. А бед и горестей хватало с головой. Сейчас бы он с удоволь­ствием, с жадной настойчивостью порасспросил сестер о житье-бытье, как это они исхитряются быть складненькими в письмах, удачливыми на отшибе,— крылья-то порознь не живут. Теперь, небось, залейся водой, теплом укройся, как пухом, без печей прожорливых, накушайся разных разностей, а тишины душевной и благодати истомной не дождешься...
Он потянулся было к тряпке —- уже надоела кани­тель с грязью — но память податливо растворилась, приглашая в забытые покои. Еще отчего-то всплыла совсем незначительная картина, так — всплеск под сла­бой лампочкой.
Он приволокся с бидоном за молоком через две улицы от дома. Ему дали только адрес и бидон. «Там знают»,— сказали. Больно-то не растолковывали. В большом дворе он потерялся. Отовсюду надвигались какие-то железки, крючья с веревками, бочки, облуп­ленные бревна, топорщилась поленница, хлопал бре­зент. Он съежился, стал пробираться на цыпочках, стараясь не зацепиться. Предметы оживали и таращи­лись на него с угрозой. Но он все-таки отыскал, нашарил озябшей рукой через весь этот хлам дверь и тол­кнулся в нее. У стола над тазом девочка чистила кар­тошку. Она даже будто не обернулась. Открытая лам­почка освещала прямую спину. «Прилопатился!» — ска­зала она. В доме пахло чистыми влажными полами. И от девочки тоже пахло водой и какими-то травами. Она только что помыла пол, в углу стояло пустое ведро с отжатой тряпкой. И кошка сидела подле, смирная, с прищуренным глазом. Девочка была, пожалуй, чуть постарше, но глядела как взрослая, строго и выжидательно. Она и ему не удивилась, отобрала бидон и набулькала из бутыли молока. «Теперь ступай,— сказала. Глянула искоса, мельком, застегнула на его рубашке пуговицу.— Ступай, не задерживайся. Как тебя зо­вут?..» — «Чингиз»,— ответил он. Ему захотелось ос­таться здесь жить. Сразу появилось такое желание. «Я посижу,— попросил он.— Ты чисти картошку, а я посижу».— «Ишь, барин. Ну, посиди, посиди». Он сел на табуретку, бидон поставил между ног и принялся разглядывать девочку в упор, как будто она было де­рево со странными листьями. Тяжелой стружкой пол­зла кожура с картошки. Руки девочки были в заусе­ницах и трещинах, темные, с белыми ногтями. От нее исходил ни с чем не сравнимый запах реки. И мерцаю­щие полы тоже были цвета воды. «Насиделся? — ска­зала девочка.— Видать, есть у тебя время сидеть. А мне еще суп варить, кастрюли чистить. Ух, делов! Барин ты и есть барин. Гуляй, иди». — «Я еще приду», — сказал он. — «На что?» — «На тебя глядеть». — «Толь­ко перед этим гляделки промой с мылом, больно не­мытые они у тебя. А еще — Чингиз!» — сказала девоч­ка, как ворчливая старуха. И тут улыбнулась, да так, что вокруг все засияло. Никакая перед ней была не картошка в побитом тазу, а гладкие белые камни. Так он увидел. И с тем ушел. И никогда не возвра­щался. А вот сколько уже лет преследует этот устав­ленный рухлядью, пустынный посередке двор, девочка на чистых полах с измученными работой руками и за­пахом речной воды. И не разберешь, почему так, поче­му жизнь оставила ему, запеклась янтарной каплей, это никчемное воспоминание о свежем утре. Да он и не добирался до сути, боялся замутить приходящий оттуда свет. Девочка прижилась в сознании, и, похоже, он о ней тосковал, улыбаясь тому давнему прикоснове­нию, когда она застегнула пуговицу на его рубашке...
Комната с балконом была небольшой, розовой. Та­кой колер он сам подобрал для стен и пустил по их пространству ласточек. Здесь стоял телевизор, пианино и письменный стол. Над ними как раз и неслись лас­точки. Хорошо здесь было, легко для думы.