— Кто еще там? — окликал Чинг. Она летела к нему, взвизгивая, крутя задом, если ожидала хорошего человека, или ковыляла понурая, если плохого. Посетитель поднимался по лестнице, а Джерри слушала подле хозяина, прижавшись боком к креслу, не оборачиваясь на слабые звуки, — она уже все знала и готовилась к встрече. Черная полоса на спине расходилась кудрявыми волнами. Она уже нау­чилась разбираться в людях и, будь возможность за­писать ее мысли, путаные и взволнованные, можно пред­ставить, какие удивительные открытия посетили бы хозя­ина. От нее не ускользал ни один жест, а тем более шо­рох. Вот щелкнула муха о плошку и отрикошетила, звон проколол ухо — Джерри вздохнула: «Какая наглость, я же тебя поймала, откуда ты взялась опять? Досмотрю сон и покажу тебе, бесстыжая помойка!..» Вот запахло горелым — Джерри подняла голову, блестящей шайбочкой выкатив глаз: «Картошка пережарилась, а он забыл. Пишет и носом не ведет. И когда научится нюхать!» Недовольная, плелась в комнату к письмен­ному столу, ловко поддевала мордочкой локоть хозяина и красноречиво, с укоризной, встречала его взгляд.
— Ух, ты! — спохватывался он. — Опять получится загорелая картошка. Зарапортовался совсем, бездель­ник! Ах-ах-ах, чего же раньше не предупредила.
Лаяла она густо, не заливисто. Оглашала ок­рестность, возвещая о радостной прогулке. Лаяла на каждого, без разбора, скороговоркой, как допрашива­ла. «Сварливая баба», — называл он ее, позвякивая ошейником. «Всамделишная бабеха! Базарница!» — ругал и удивлялся ее неугомонности. Никакой злости у Джерри не было, а просто любила суету создавать из ничего. Прочищала горло и хитровато посматривала: трус ты или нет, и какое у тебя настроение, по улицам-то все умеют ходить, не хвастайся больно. Сделав свои маленькие, обязательные дела, прогуливалась уже про­сто так без лая, скорее с ухмылочкой, вывернув одно ухо наизнанку. Со стороны посмотреть, настоящая раз­гильдяйка, гордячка и хвастунья, пустомеля белогру­дая, а как приглядеться — в каждом повороте головы, в бережном любопытстве носа бездна смысла и опреде­ленности. Баловство вроде отвлекающего маневра, а глаза ничего не упустят, засекут — ах, там, у киоска, тетка с авоськами засуетилась, чуть машина ее не задавила, ах, из окна кричит черненький мальчик с ро­динкой на щеке, пойду — поздороваюсь, ах, в гараже стучат, противно скрипит железо, ах... Поставит лапы на палисад и любуется жизнью, мелькающей, зазывающей, щекочущей ноздри. Как не залаять, как не обру­шиться рыжим водопадом на куст!
Чинг пробовал вязать Джерри. Изучил этот вопрос основательно. Ему присоветовали запастись терпением. Дни он высчитывал с точностью и усердием колхозного счетовода. Вычертил красной тушью график. Окружил «старуху» музыкой и лаской. Проигрыватель трудился, перелистывая фуги Баха. Джерри подремывала вы­купанная, вычесанная, удивленная.
Кобель Джейран был наготове через улицу, ожидая невесту. Им дали несколько раз понюхаться, потанце­вать, сомкнуться лбами. Потом развели до лучших дней: тоска должна закрепиться в костях томлением.
Чинг набрал заказов в издательстве, чтобы не отлу­чаться из дома. Запасся ватманом и красками. Худож­ник в нем постоянно голодал. Прозаик строил планы. Поэт писал на лоскутках.
Стал выжидать.
Он оформлял букварь и почти пел от наслаждения. В растворенное окно входил ядреный воздух осени: Тонкий запах увядания оживлял сумерки.
Джерри слушала Баха, как серьезная меломанка.
На прогулках она отрывалась от Чинга, пьянела будто. Мелкие кобелишки тут же обступали ее, взвин­чивали воронку, и Джерри, горячая, на октябрьском ветру, неслась красной молнией через деревья. Она играла. Казалось, ей неведома обычная собачья страсть вдохновенного разгула, а шерсть на загривке взвихри­вали только любопытство и потешка игры. Болонки и терьерчики визжали ей навстречу. С японской собачкой она обходилась особенно трогательно. И как умудря­лась не зашибить, не придавить нечаянно шаловливой громадой тела, можно было лишь удивляться. Градус интеллигентно семенил ножками-спичками, точно рас­ставлял вокруг восклицательные знаки, красовался гладкой головкой, а Джерри, как тайфун, проносилась над острыми ушками, взрывалась воплями и всхлипами, никак не забижая перепуганного кобелька. Больших собак она сторонилась, отворачивалась мордой, а ко­белек Градус был похож на летучую мышь.