Повесть Яблоко пополам

Сколько раз нарождалась любовь на земле, столько раз возрождался Ад с Евой. И она протягивала яблоко ему с маленьким листком на стебле. В который раз, в который раз... О грех, освобождающий стыд из потемок, раскрепощающий! И нынче, и завтра целомудренный звон колокольцев то здесь, то там Мудрый змей оплетает древо кольцами кольцами... А ты забыла, ты забыла… Огрызок яблока забросила в реку пошла себе бережком. «Вон там, на горе, — сказала. — Другая есть яблоня Рукой подать...»

1

Нетерпение его охватило с первым светом. Дом спал и видел сны. И сны эти плыли над землей, как наполненные дыханием облака. Потявкала внизу собачка должно, быть, маленькая и несчастная от бездомья. На нее прикрикнули, она .и смолкла. Далеким шорохом пробегали машины. И еще была разная суета, но без всякой определенности. Намывалась, как вода на чис­тый песок. Звуки приходили и уходили, не успевая стать назойливыми.
Чингиз проснулся от сквозняка. Широко, охватило ознобом, приподняло будто. Сквозняк был во сне, в ре­альной жизни устаивалась тишь. А там он, вскочив, стоял под взлетающими листьями. Они настилались из окна по сторонам, выпархивали откуда-то сверху со слабым свистом, врезаясь в пол. Он принимался их выхватывать, точно, вынимать из воздуха, как из ко­леблющейся воды, а они вырывались. Комната стала золотой от листьев, шуршащей. Гулкая пустота звене­ла. Все-таки он кой-как изловчился и собрал легкую охапочку и зачем-то рассовал поспешно листья по кар­манам. Так и подумал во сне: «Зачем канителился?» Но тут в окно вторгся совсем большой лист, каких и не бывает в зеленых просторах жизни, настолько большой, что не поместился в проеме и заклокотал, зацарапался,
протискиваясь.
И тогда он проснулся второй раз, уже на самом деле, от очевидной нелепости. Огляделся, не от подушки: «Собака у Аннушки. Увел вчера. Заберу вечером. Ничего. Побудет в гостях. Поскулит маленько... Можно затеять постирушку, предположил он. Носки, трусы, майки... Живу как цыган. Сначала постираем. Надо как-то убить время...»
От прибывающего света в воздухе уже роилась пыль. Было шесть утра. Усмехнулся: «Мордочка дня просовывалась в комнату».
Постели как таковой не было. Он спал на пледе, им же и укрывался. Привык, притерпелся. Цветастая по­душка перестала быть веселой. Диван-кровать он не раскрывал, обходился так. Жизнь теряла вкус, покры­валась безразличной пылью.
«Помою-ка я пол. Поползаю. Тьфу, грязища-то!» И добрый час чавкал тряпкой по углам, отворачи­ваясь от фонтанчиков. Темные мысли почти истреби­лись сами собой... Работал он на совесть, и пол прос­ветлел. Стало свежо.
Из-под дивана выкатил детскую колесницу. Она поржавела, сгасла, но с руки на чистый пол покатилась резво, привскакивая. От мнимого человечка на жестком сиденье осталась тусклая болванка и воспоминание, когда еще были живы краски. Влажный след перебе­жал комнату наискосок.
Он стоял на коленях, застыв с тряпкой на весу, задумался, разглядывая свое «воспоминание», мослас­тый дурень. Капли грязной воды высыхали на лице. Улавливал шумы улицы, как будто они что-то значили. Как будто за ними кто-то мог спрятаться.
Колесница завалилась, но колесики подрагивали. Он отжал тряпку, стукнул ведром. В другой комнате был открыт балкон, оттуда понизу тянуло холодным воздухом. Он перенес ведро туда. «И чего это я разогнался? В рань несусветную...» По­сидел, покурил, привалившись к стене. «Грязи, однако, скопилось. И откуда берется, вроде бы подметал. Жи­вая грязь-то, передвигается. И человека запросто про­глотит...»
Припомнилось к чему-то, оживилось, как таскал воду в детстве, сразу после войны,— даже увидел себя на снегу, запыхавшегося, в ушанке. Тогда жили в дере­вянном доме, с печами, с сараюшками, с погребами — поближе к земным запахам. Ох, и жили, сладостно оглянуться. В субботу затевалась стирка, дом словно разламывало гулом и суетой,— к корыту становились попеременно мать и сестры, брызгая шипящей пеной, а он обеспечивал бесперебойную воду, без передышки ухала она в бак. Пар вылетал в сени клубами, расши­бался о темноту. Зимой была беда — трубы забивало льдом, хоть, дыханием отогревай. В соседнем доме за­мыкали дверь на глухой крюк, там, в закутке коридора приспособили кран, утеплив железные стояки тряпьем.