А сын? Что же, сын по жизни бежал с пылающей головой, ушибался, ударялся сослепу, пока собственную душу обнаруживал, бил во все земные колокола, не зная, чем удивить и обрадовать встречных. Он сын, одно слово, ему и простить не грех. У него мужская надоба, беспокойство вечное, как сама боль завещанная... Сам себе вот простит ли?.. А дочери извещали письмами.
И могила мужа-отца на чужой земле в беспамятстве...
Когда и сын-то стал его старше...
Падает, падает снег.
Вокруг дома обошла, вернулась к лавке, а снег уже накрыл согретое было место.
Подниматься на пятый этаж — и подумать тяжело.
Согласилась на время, на малую толику, а потом сама отказалась переезжать поближе к земле. Чего и напугалась? Вот незадача. Должно, старость повисла гирями. А никто не подхватил, не настоял, не отбросил паутины. Может, и подруг послушалась, переговариваю­щих зыбкие сны, поспевающих шепотком к совету, та­ких же одиноких в мирской суете... Осталась с гордыней в непреклонности на пятом этаже, под самой крышей...
Куда же теперь податься, думает, поди, мать, захватывая перила лестницы рукой. Уже не отряхивает снег, как когда-то в сенцах старого дома... Падает, падает снег.
«Мать моя стара. Совсем стара...» — тихо говорю я никому в чуть примороженное окно. И нету на свете горше этих слов.
Ни повиниться, ни испросить прощения, ни закрыть­ся ладонями от настигающего повсюду взгляда. Как и от льющегося с небес освобожденного снега долгой зимы, потому что и при закрытых глазах он будет па­дать, падать и холодить светом веки.