ПАДАЕТ СНЕГ

Долго, бесконечно долго длится зима. Конца-края не видно. Ладно, снегу прибыло, а то с земли, будто шкуру содрали, и она покрылась словно тугими желва­ками, сморозилась в наготе, задубела. Деревья засту­чали ветками от озноба.
Тут и повеяло снежком как благодатью. Зашепта­лось все вокруг, обмирая от пришествия «белого медве­жонка».
Падает, падает снег. Он не спешит опускаться, жи­вет в воздухе, кувыркаясь, перелетая, воспаряя.
Ловлю себя на мысли, что мне нравится смотреть на огонь свечи и оживленный снег спокойной зимы. Све­ча — посланница вечности, а падающий снег — спутник мгновения, освещающий жизнь.
Мать моя совсем уже стара. Зимний день точно ощупывает себя в темноте, прежде чем окончательно проснуться. Его не скоро растормошишь. Время вроде бы обогнало свет. Поздно осветляется день, рано тем­неет.
Я вижу, вижу через дома и пролеты улиц, как мать медленно, скользя рукой по перилам лестницы, сходит с пятого этажа. Садится на лавку подле крыльца подъезда, окруженная снегом. Все вблизи и в отдале­нии взволнованно перемещается, мелькает, точно осво­бождается на глазах, но без суеты и всякой тяжести усилия. Лет снега приносит облегчение, бодрит душу.
Что-то различают глаза матери в беспрерывном мелькании за стволами деревьев, за шумной горкой...
Большая семья рассаживалась за столом, и звоном наполнялся дом. Над белой скатертью с вышитыми цветами двигались руки. Топилась печь, выстреливая угольком в заслонку. Не напоминая об утекающем вре­мени, шли часы, стукали маятником. А в огромных окнах валил снег. Сияло стекло. Воздух еще не совсем избавился от запаха каленого утюга. Все чисто. Блесте­ли темные листы фикуса, отражая глянцевой поверхно­стью мерцание сугробов. Шумел самовар, глазастый, с выпавшими угольками на подносе и легкой, как дыха­ние, золой.
Семья в сборе — две дочери и сын, здоровенькие, в тепле, не за пустым столом, сошлись локотками.
На стене, над диваном, фотография довоенная — тогда еще жили впятером, торопили дни.
Ничего, казалось, не изменилось в соседстве с при­бывающей жизнью — тот же самовар, та же скатерть с поблекшими цветами, голубая вазочка с наколотым сахаром, окна, утепленные ватой между рамами... Но вот теперь только четверо...
Почему именно это воспоминание возвращается и возвращается — так она мне сама сказала мельком, проговорилась,— да потому, что в ту белоснежную зи­му мать перестала ждать отца, поверила в безоши­бочность смерти и сиротски ощутила себя вдовой перед освобожденными от затемнения прозрачными стеклами. Как-то еще по зимнему темну сходила на рынок, на­брала, чего позволили взять скудные рубли, чтобы устроить то ли отодвинутые до поры до времени по­минки, то ли праздник детям—должно быть, и то и другое вместе, разом, как очнулась.
Снег засыпал ее голову, плечи, приукрашал ласково пуховый платок, и тогда-то обнаружилось и прокати­лось горечью по горлу убогое и одинокое — вдовушка. Ну, так ведь есть дети, успокоила ненадежно себя.
Прозвенел мимо ранний трамвай, тоже обнесенный завихренным снегом. «Гуляли здесь вдвоем»,— припом­нилось. Полаяла из подворотни собака. Понемногу раз­виднелось.
Пока шла до дому, совсем на свету оказалась.
Раскрасневшись, отбивалась от снега в сенях. Заплакала тихо в платок, укрываясь влажным пухом.
Потом села на кухне, помолчала, слушая безмятеж­ный сон детей, уже радуясь воскресному дню, домаш­нему покою.
И, разом поднявшись, не дав опомниться и загомо­нить сердцу, стала топить маленькую печь на кухне, чтобы разогнать скорее тепло по стенам. Промыла рис и мясо. Скользкий чернослив перебрала. Нарезала мор­ковь, лук.
Пришла сухонькая соседка Газза, понюхала воздух.
— Пло-ов!
— Побалую их немного,— сказала мать.— И творож­ку со сметаной купила. Ты садись, садись. У меня ду­шисто сегодня.
— Ах, какой человек был! — сокрушенно вздохнула Газза. У нее всегда были эти слова, щемившие серд­це.— Ты молодая осталась. С тремя... Ничего, ничего, и вдовой проживешь не как-нибудь. Стерпишь.
— Говорят, у вдовы и порог из золота. А у меня — лед.