и по глазам, а я смотрел сквозь ее пальцы. «Все кончилось,— говорила она.— Как чудесно все обошлось...»
— Ты что, на самом деле не откроешь?
— Нет.
— Тогда попробуй один идти.
— Вот видишь, уже и бросаешь меня, а ведь прошло всего пятнадцать минут.
Я пошел один, ища впереди себя руками. Дошел до дерева. Остановился. Это была сосна, со ствола осыпа­лась шелуха. Сосна гладко поднималась вверх к солн­цу. Я протянул руку, даже подпрыгнул, но поймал только пустоту. Я стоял с протянутыми к небу руками и был похож на сосну.
— Скажи мне,— сказал я, — она дотянулась до со­лнца?
— Она высохла, — печально ответила она. — У нее нет ни одной иглы. Она все уронила. Пойдем. Только прошу тебя, открой глаза.
— Ты заколдовала меня, и я не могу. — Зачем ты так шутишь?
— Я не шучу. Пойдем. Веди меня.
Можно долго идти с закрытыми глазами, когда ведут тебя за руку. Идти до спуска. И дальше тоже можно — оторваться от тропы и падать вниз наугад, так падает высохшее дерево, вырывая корни из земли.
— Я хочу тебе прочитать стихи,
— Чьи?
— Не знаю. Слушай...

Как ты светел в смехе своем.
Кто-то не смеется.
Как ты зорок в зренье своем.
Кто-то не видит.
Как ты чутко поймал
свист стрижа у виска.
Кто-то не слышит.
Как ты счастлив в счастье своем.
Кто-то несчастлив.

— Да... Внизу камни, мы сядем, и будем смотреть в воду. Зачем ты мучаешь меня?
Ее пальцы холодны, точно она окунула ладонь в род­ник. Почему ей страшно? Неужели она боится закры­тых глаз? Я иду, мягко находя землю. Мне и самому надоело разыгрывать слепого, но, кажется, открой глаза и я перестану видеть Майю, беспомощно притих­шую, перестану слышать ее руку.
— Рассказывай мне, что ты видишь.
— Я вижу небо.
— И я.
— Там плывет облако.
— Одно?
— Да.
— Ты любила кого-нибудь?
— Тебя. Больше никого. Я не могу больше. Перес­тань! Слышишь? Я сейчас зареву. Как так можно!
— Ты просто трусишка. И знаешь, какой я тебя вижу,— мокрым мышонком. Он испугался дождя. Вы­бежал на улицу и испугался. Съежился. Что бы сказа­ла твоя мама, если бы встретила нас?
— Сказала бы, что надо идти к врачу.
— Но врач здесь. Ты.
— Почему ты смеешься?
— Скоро спуск?
— Начинается. Ты не чувствуешь? Осторожно, сей­час будет круче. Может быть, ты все-таки кончишь?
— Мне так нравится. Даже очень интересно. Пони­маешь, я тебя вижу. Ты испугалась. Я больше ничего не вижу, потому что ты все время взглядываешь на меня.
— Прошу тебя.
— Но ты мне обещала свои глаза. Ты обещала мне рай. Ты мне говорила, что всю жизнь будешь рассказы­вать. Рассказывай.
— О чем?
Я больно ударяюсь плечом о дерево. Внезапно. И чуть не вскрикиваю.
— Боже мой, что мне с тобой делать? Иди сюда. Ты сошел с тропы.
Сосна не дотянулась до солнца. Ей мешали другие деревья. Она засохла. Черт возьми, и далась мне эта сосна. А какие деревья росли около нее? Только не березы. Наверно, тоже сосны. Они взяли себе все солн­це. Вот жадюги. Поглядеть бы на них. На обратном пути обязательно погляжу.
— Вот и камни. Садись.
Я открываю глаза. Я кончаю игру. В зрачки летит река, и я чувствую тяжесть воды и легкость блестящих камешков под ногами. Большие валуны, как че­репа мамонтов, лежат у воды, обдутые ветром, гладкие.
Как, должно быть, страшно сидеть здесь одному, где тишина и дыхание воды. Одному, ничего не видя.
Майя молчит. Только смотрит в мои глаза.
— А они у тебя красивые,— говорит Майя.— Они мне и до этого страшно нравились, но сейчас будто всплыли откуда-то.
— Из ничего. Почему тебе было страшно, ведь ты знала, что я притворяюсь?
Молчит Майя. Ее рука спит на моем колене. Ее голова близко-близко, как одуванчик на пальцах в дет­стве, который вот-вот может улететь и не вернуться из синего неба. Он и так чуть-чуть не улетел. Я вовремя открыл глаза.