ОДУВАНЧИК, КОТОРЫЙ УЛЕТАЕТ

Двое шли по тропе, им было хорошо. Деревья близ­ко к лицу наклоняли ветви. Солнце оставалось наверху, затуманенное, слепое, а в глаза сквозь листья летел солнечный рой лучей.
Это она все выдумала — и солнечный рой, и тропу к солнцу. Он со всем соглашался. Он шагал, ощущая свободу своих рук. Останавливался. Как большой, светлый одуванчик, брал ее голову в ладони, едва-едва только касаясь губами волос, точно боялся, что одуван­чик может улететь.
Где-то внизу была река, неслышная, но вылетаю­щая неожиданно из-за деревьев и снова исчезающая, и опять смыкались ветви, образуя зеленое небо.
Он казался себе нескладным на узкой тропе. Он будто все время мешал ей идти рядом, шаг его был длинен и неровен, а она мельтешила, коротко дышала и смеялась. И смех получался задыхающимся, Он — это я, и, конечно, я все знал про него.
— Ты не жалеешь, что пошел?
— .Нет.
— А почему хмуришься?
— У меня привычка такая. Не обращай внимания.
— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.
— Послушай...
— Я ничего не слышу.
Оглохшими руками он находил ее лицо, и так стояли они, застигнутые близостью. Боже мой, как благодарны они были тому, что тропа потерялась среди деревьев и никакой случайный глаз не взглянет на них, разве только дикой птицы. Но птицы умеют молчать.
— Мы можем пойти далеко-далеко,— сказала она.— Что там будет, я не знаю, но солнце будет.
— Тебе не страшно?
— Почему?
— Но здесь никого нет и тихо.
— Что ты... Смешно просто.
— А если идти до ночи?
— Но у тебя же есть спички. Мы разожжем костер. Хворосту соберем. Представляешь, как здорово. Все звезды успеем пересчитать.
— Здорово,— соглашался он.— А твоя мама?
— Но мы же не будем идти до ночи.
— Логично. Конечно, не будем.
— Еще немного пройдем, и начнется спуск. Еще с полчаса. Правда, здесь хорошо? Смотри, как накры­вается тропа деревьями. Закрой глаза. Я очень прошу, закрой. И вообрази, что идешь по джунглям. Закрыл глаза?
— Да.
— Над тобой визжат обезьяны, слышишь? Ты им нравишься.
Она держит меня за руку. Приходит сухо оголенная мысль: если б я ослеп среди солнечного дня, если б я не знал, куда идти, она меня бы вывела за руку. Палочка-выручалочка.
— Ты знаешь, о чем я подумал?
— Только не открывай глаз. Говори.
— Что было, если бы я ослеп? Нет, видишь, я уже ослеп. Я ничего не вижу. Только белое, и все.
— Странные у тебя мысли. Ты вообще странный. Так и мама заметила. Ты никогда не договариваешь, и человек чувствует себя около тебя ненужным. Зачем тебе такие, мысли?
— Но если они пришли?
— Хорошо. Предположим. Ты ослеп. Печаль сни­зошла на землю. У тебя нет глаз. Но остались бы мои глаза. Ты забыл об этом. Ты смотрел бы моими глаза­ми. А что, думаешь, невозможно? Очень даже возмож­но. Я твоя антенна, и ты слушаешь через меня. Ты все бы видел. Не открывай, пожалуйста, глаз. Я бы тебя привела к поляне. Солнечной-солнечной. Ты лучше бы меня узнал. Мы говорим о ерунде серьезно. Но ведь ты меня еще не до конца знаешь. Тебе кажется только, что ты всезнайка. А через мои глаза ты меня узнал бы. Ведь ты смотрел бы на все моими глазами. На деревья и людей. Страшно интересно смотреть другими глазами. Мы бы долго-долго шли, и я тебе обо всем рассказывала. Так всю жизнь. Я совсем не устала бы. Ты веришь?
— Устала бы,— говорю я тихо. Зачем говорю? — Я не верю тебе в этом. Это трудно.
— Как хочешь. Твое дело...
Молчит и цепко держит руку. Я слышу, как она ловит каждый мой шаг и чуть-чуть пальцами направля­ет мое движение. Я даже не рассмеюсь — слишком серьезно обернулась игра. И она обидится, если я от­крою глаза. Она увидит меня хохочущим на краю про­пасти. Сейчас она — мои глаза. Мой мир в ее зрачке — в черной ласковой точке в окружении ресниц и серого круга роговицы. Как-то странно, я должен видеть то, что видит она одна. Интересно, что она видит? Ведь по-разному мы глядим вокруг. И вдруг я должен ей под­чиниться, другого выхода нет. Бегут муравьи — она видит их и говорит мне: «Муравьи переходят тропу цепочкой...», застыла смола на сосновой коре — она видит ее и говорит мне: «Смола! Как серебряная капля. Хочешь, достану? Постой здесь...» Слава богу, я знаю, какое у нее лицо и как она смеется, поднимая нижнюю губу. Она смеялась так под дождиком и была смешной-смешной, как мокрый мышонок. А сердится очень боль­но и тихо, родинка на щеке будто темнеет. Когда она сердится, я замечаю, что у нее на щеке круглая ро­динка, а до этого я словно и не видел родинки. Как жалко мне тогда Майю. Я могу сделать для нее что угодно, только бы ей было хорошо. Сейчас на солнце у нее зеленые волосы. Или так отсвечивают листья? Просто солнце просачивается сквозь зелень. Вот сейчас на ее плечо опустилась ветка, прошелестела, как по­гладила.