ОБЕЗЬЯНА ЛО ЛОТЕРЕЕ

В трамвае она немного поплакала. С чего, она и сама не знала. Совсем немного, чтобы не опухли глаза. Славу богу, в вагоне было почти пусто. Она промок­нула платком слезы и попыталась сама себе улыбнуть­ся. Вагон потряхивало, и с пола поднималась едкая пыль, завиваясь у ног. Душные стекла дребезжали, и ее окружал какой-то постоянный сухой шум. Он был навязчив и противен, от него нельзя было замкнуться, спрятаться. И она терпела, привыкая к трамваю, как к живому существу.
Она посмотрела на себя в маленькое квадратное зеркало. Поймала внимание девочки-кондуктора и по­шарила рукой в сумочке, чтобы как-то отвлечься. Кон­дуктор никак не реагировала на тряску, на вид ей было лет четырнадцать, и розовые банты в волосах еще не выцвели. «И что это она такая забавная здесь. Мать, что ли, подменяет. И кто ее уже запустил в работу? Ах, ты»...— подумала она про девочку-кондуктора, и та, как ей показалось, кивнула, качнув бантами.
В угол сумочки залипла сморщенная конфета, и она дотронулась до нее ногтем. Слезы уже кончились, но глазам еще было горячо.
Июнь душил улицу песком. Дома стояли одинако­вые, полинялые. И газировщица скучала, глядя вокруг себя на скудное окружение. У дерева, как на мирном домашнем половике, спала уличная грязная кошка. А мимо шли серьезные люди. Было утро, и каждый думал о жизни. Район только застраивался, поднимая голые позвонки домов.
Она выпила стакан несладкой воды и вытерла губы.
— Или не нравится? — сказала продавщица.
— Спасибо,— сказала она, чтобы не обижать слу­чайного человека.
— Чего ж «спасибо», деньги платишь, и пей на здоровье.
— До свидания, — сказала она.— Душно. Ветер и песок.
И наклонилась на порыв ветра. Он обтекал ее пес­ком, колол лицо, и хотелось поскорее помыться. Улица утекала вниз к площади, а по обеим сторонам ее жил песок. И по нему тоже передвигались люди, как со связанными ногами. Она купила в киоске газеты и, остановись на углу, пробежала по странице глазами. В ней поселился глу­бокий постоянный страх. Песок пах порохом и рубаш­ками отца. Давний запах смерти. Песчинки щелкали по газете и разлетались прочь. Она задержалась всего на минуту, прикрыв себя газетным листом. И зачем она это сделала, так нелепо торчать на углу. Ведь идет ветер и песок, и только неразумный, пустой человек может стоять так себе, подле общего движения, и искать чего-то в газете. Смысла и успокоения? Она свернула кое-(как широкие диеты,, ломая заголовки локтями, и втиснула газету в сумочку к мертвой конфете. И за­шагала, пересекая улицу. Теперь ветер заходил сбоку, и она отворачивала лицо.
Сколько она помнит, здесь всегда был ветер, широ­кий и серый. Вечный сквозняк. Росли дома, обновля­лась мостовая, а песок все тек и тек, как в огромных бессмысленных часах, и душил слабую траву. Если бы ветер остановился, песок бы умер. — Сахара и все,— сказала она. ...И была музыка. И она опускалась в нее, как кусочек прозрачного льда. Вчера. Вчера. Целую веч­ность назад. Кто-то веселый сочинил этот вечер без всякого бубнового числа, словно отпустил воздушный шар на волю в легкие небеса. И все удивились, воз­бужденно мечась по коридорам.
Была музыка. И она окунулась в нее, и сияла лицом, припудрив редкие веснушки, и играла руками по воз­духу, перелетая из танца в танец. Нет, она никогда так не смеялась, не отдавалась беспричинной радости. Ка­залось, стены сами уходили от рук, чтобы не замыкать пространство мира. Черный рояль, весь в свечах отра­женного света, мерцал, как диковинная глыба.
Зал пах духами, горячим кофе, апельсинами, и по паркету летел свет, точно ударяясь о ноги. Она красне­ла, отдаваясь движению, легкая, воздушная, как весен­ний пар.
Перед вечером в своей костюмерной, где проходила ее дневная жизнь за шорохом материи, блеском иглы и стрекотом машинки, она заботливо одела себя, раз­гладила каждую складочку и осталась довольна. Она присмотрелась к своему лицу как к постороннему, ловя быструю смену выражений, и наконец рассмеялась Ут­роенному театру, приложив руки к щекам. В банке стояли цветы, и она выбрала один, сохранивший еще