Рука сама вытянула резину до предела, и тут же он выпустил камешек. Он и не целился, а просто поглядел в распушившуюся грудку сороки. Сорока рухнула вниз. Ударилась крыльями о землю и тотчас завалилась на бок. Он еще ничего не понял. Прыгнул к ней впопыхах и тронул сразу озябшей рукой. Глаз сороки напрягся, будто запоминая склонившееся к ней лицо,— и закрыл­ся. Он перевернул ее, перевалил с крыла на крыло и только тогда открыл, что убил. Сверху посыпалась на голову древесная труха.
— Ты чего не поднимаешься? — попробовал обма­нуть себя.
Неведомый страх прошел по спине.
Тогда он закричал и ринулся от сороки через кусты наугад. Крик продолжался, хотя рот он крепко сомкнул. Колотил в уши.
Орудие смерти он все еще сжимал в руке.
Случилось что-то большое, никак не поправимое, придавившее его к земле. Он попытался спастись и от­швырнул рогатку, но это большое схватило его бедное, обмирающее сердце, и сделалось больно, трудно ды­шать...
Когда он вернулся к дому, вокруг матери стояли люди. Мать плакала. Стучалась головой то об одно, то о другое плечо рядом обеспокоенных людей.
Он увидел большой венок из еловых гнутых веток. Как лохматая голова, накрывал венок крыльцо.
— Я убил сороку,— сказал мальчик Андрей.
Его схватил кто-то в охапку и понес в дом от рыдаю­щей матери. А он все повторял, уже обессиленный:
— Я убил сороку... Убил...