НА ПЕСКЕ БЕЛЫЕ КАМЕШКИ

Умей он повелевать, он первым бы делом из ничего сотворил апельсин — маленькое оранжевое солнце. Но кто-то подсказал ему, как делается рогатка. И эта мысль укрепилась в голове, засела как заноза. Нет, пожалуй, не как заноза, а как сама рогулька. Он еще
не умел думать отвлеченно. Он даже почувствовал крепость рогульки в переносице. Дальше мысль расши­рялась над бровями во весь лоб. Два ее конца, точно упругие рожки, упирались шишечками, когда он дотра­гивался до головы. И надо же, такая упрямая прижи­лась мысль, не вытолкаешь ее, не отмахнёшься. По­лучалось, глядит он вокруг сквозь рогатку, — повисла она, приросла к лицу, так и стал ходить с ней всюду среди деревьев. Высматривать. Приноравливаться. И озорство забросил. Как старательный мужичок, ходил и прицеливался глазами.
Ровная, гладкая, она, эта мысль, иногда привыкала к руке, протискивалась в кулак и долго оттуда не от­пускалась. Здесь ей было теплее. Согретое дерево мыс­ли он так и таскал в стиснутой руке. Помахивал, пока­чивал полегоньку, привыкая. Никуда не девалась от него рогулька.
На ночь она возвращалась в голову, как в гнездо, упираясь в переносицу разветвлением, и тихонько успо­каивалась.
Неразговорчивый мальчик Андрей с утра слонялся, вынюхивая и выслеживая в самых запущенных уголках большого сада, незаметно удаляясь от дома в глубокий настороженный лес.
Огромные черные птицы хлопали крыльями над ним. Казалось, листья шипят под раскрытыми крыльями, лопочут, переговариваются испуганно. Но птицы не де­лали деревьям больно. Ветка, на которой отдыхала птица, прогибалась, пружинила маленько и легко выстреливала вверх, когда птица снималась. Сколько он их знал? Скворец шуршит листьями на земле, такой озабоченный. Сорока скачет и как о стволы не ударяет­ся? Воробьи вечно ссорятся. На темных липах у дере­венского кладбища полно ворон. Небо от них гудит. На кладбище он был только раз. Оно совсем заросло. «Здесь спят люди, которые устали жить на земле»,— сказали ему. Как же это они устали, думал он, руки-ноги отваливаться начали? Свою жизнь он видел в бес­конечности, а потому и не догадывался, как поспешно дышат.
Он поднял с земли перо, сел тут же на траву и при­нялся разглядывать. Погладил себя по щеке кусочком ничьей жизни и засмеялся. Так хорошо ему стало. Подбросил перо с ладони — оно, кувыркаясь, пролете­ло у глаз и вонзилось в траву, как прямой, вытянутый лист, торчком. Если посмотреть на свет, небо через перо течет, перетекает волнами. Мальчик Андрей подумал, что вот было бы красиво растить его в земле, поливать водой, чтобы в один прекрасный день с зеленой по­верхности поднялась живая выросшая птица. Он тогда бы сажал и сажал брошенные перья по углам сада. Конечно, пришлось бы поискать, полазить по лесу. Да он бы исхитрился, скопил терпение. Зато, какие бы птицы вздымались с земли. Перья-то разные есть — и серые, и в крапинку, и с золотом по краю. Встречались, как вспомнить, кружились над головой. Он бы поста­рался. Собрал их целый ворох.
Разноцветные птицы принялись отрываться от чис­того солнца и травы то там, то тут, раскрывать клювы. Отрывались и пропадали, поднимаясь бесшумно выше деревьев. Заманчивая обнаружилась картина: было пе­ро — стала птица. Сам себе хозяин, он легко расстался с фантазиями.
Рогатка напомнила о себе — он почесал переносицу и потер лоб. Перо так и осталось стоять в траве, как диковинный шелковистый стебель.
Поваленный клен он разыскал в гнилой лощине на темных, давно умерших сучьях. Свежий, громадный, клен, однако, был изъеден понизу. Оттого и свалили, а может, сам рухнул, не истратив зелени. Только по­чему же листья-то на нем широченные, лицо можно накрыть, острые листья, пятипалые, распрямленные и такие яркие, когда дерево съела болезнь? А-а, догадался он, увидев след железа на пеньке сбоку: сначала его подрубили, вон, как, а потом забыли. На что по­надобилось? Ствол, и отрезанный, вроде прижимался к пню. Тот был целенький, непопорченный нисколько гнилью. Здоровый пенек, с двумя буграми корней. А корни еще дышат, наверное. Вот же удумали — пору­бить! Кто бы это мог? Он перебрал людей по памяти, будто прикасался к ним глазами. Они так и замелька­ли над пенечком: присаживались и отбегали, присажи­вались и отбегали один за другим по его воле.