МЕСТЕЧКО

Со светом вечности
свой свет сливая…
И. Гете

Ничего-то мне не надо, как я вдруг обнаружил, когда сходит туман. Рваными клочьями он цепляется за стволы деревьев, тащится, припадая к земле. Егобыстро относит, разрывая на потоки. Ветер идет со стороны залива, с голубых гребешков.
Третий день так. Глядеть на перемещение сырости, явной промозглости, пожалуй, тоскливо, серенькие мыс­ли начинают копошиться в голове. И работа не работа, и жизнь как будто замирает, скучнея на глазах.
Старушка с привычными слезами старости сидит внизу в кресле, накрывшись пледом. Я ее воспринимаю, как необходимость туманного утра. Ей не хочется под­ниматься лифтом наверх после завтрака, морочиться попусту лишним затруднением.
Марфа Посадская — называю я старушку про себя.
Ее действительно зовут Марфой, удивительно, как имя находит человека. Она и во чреве уже была Мар­фой, а в голубеньком детстве — Марфинькой. Теперь придавила немощь. Но былая дымка красоты осталась, как остаются поздней осенью цветы с живыми головка­ми на холодной черной земле.
— Меня всю размозжило,— говорит она мужу. Оди­наково говорит каждое утро. А муж бодр и свеж, обла­дает легкой походкой, проходит, как отражается в зер­калах. Восклицательный знак и только. Он моложе Марфы, но она исполнена величия и изящества, седая голова излучает свет, кисти рук удлинены, лоб без единой морщины. В глазах же стоят слезы. Что подела­ешь, безвозвратность времени угнетает, вот и «размоз­жило всю», а Марфинька точно спряталась за тяжелую портьеру и ни за что не хочет показаться — ну, и бог с ней, пусть там читает сказки и восхищается.
Туманны осенние утра на взморье. Они так и запом­нятся в образе Марфы Посадской, углубленной в крес­ле малинового ласкового цвета,— седоголовой Марфой в фиолетовом платье с принаброшенным на плечи пле­дом. Я сохраню воспоминание, засушу его в книге бытия, как кленовый лист.
Здесь я оказался по случайности. Собственно, слу­чай вычислил довольно-таки точно, сфокусировал лучи, и в один прекрасный день меня одарили уединением. Мне безразлично, кто меня окружает, по какой надобе. У меня есть отдельная комната, и никто мной не интере­суется. Я предоставлен сам себе. Этого вполне доста­точно.
Жаль, не повезло с библиотекой: как я понял, бегло пролистав с десяток книг, все они о нежной любви... и ни одной математической.
Великая теорема Ферма вот уже семь лет истязает мой разум. Я близок к ее доказательству, если не сойду с ума. Медленно, шаг за шагом, я приближаюсь к чер­те, за которой лежит ягодная светлынь поляны, но черта всякий раз отодвигается, я бы сказал, сплывает. Простейшая нелепица происходящего смущает меня, но не ожесточает. Листки разбросаны по столу. Ближе к полночи я их сгребаю и жгу в унитазе. Пепел, по­разительно черный и покоробленный, уносит вода. Свер­гает с шумом маленькой Ниагары.
— Икс в энной степени плюс игрек в энной степени равно зету в энной степени при эн натуральном...
Это звучит, как заклинание. Есть ли что-либо слаще, и загадочнее, и поэтичнее в разноликом и мятущемся мире? Вряд ли. Пустыни сливаются с морями, горы упираются в поднебесье, истлевает жук скарабей — вот что такое Великая теорема Ферма в бездонном прост­ранстве. Триста лет она хранит тайну. Безверье, как суховей, сжигает цветущие оазисы. Но я-то верю... Ве­рую, господи, в избавление от навязчивого сна. А что тогда? Нет, об этом лучше не думать. Я жажду разре­шения и страшусь. И длится мое сладостное одиночест­во и заброшенность. Я не заметил даже, куда исчезла жена, не проследил. Помнится, она сказала:
— По тебе соскучились в иных мирах. Не осуждай меня, смертную. Покуда еще есть на земле реальность.
Глупышка! Временами мне казалось, за ее спиной поблескивают крылышки. Игра света, не больше. И же­лезо переламывается на морозе, как веточка. Прости, прощай...
Никто не знает, чем я занят и озабочен. Я постара­юсь избежать насмешек и впредь. Когда человеческий рот кривится, я испытываю жгучий стыд за несовер­шенство самой идеи жизни. Усмешка, скорее судорога, она обратное радости, антипод. Людям не хватает изя­щества — я люблю это словечко, его звучание,— гру­бость вероломна, низменна. Как грациозен полет ба­бочки, она рисует в воздухе иероглифы. Если бы так можно было любить! Отречение от собственной значи­тельности — вот что такое любовь. Претерпевающий бедствие приближен к пределу, взлелеян мукой. А тут с усмешками да ужимками осмеивать порывы. Уходит женщина — значит, ей так надо, она услышала зов. То, что она глупышка, совсем не в счет, Свобода — высшее достижение пространств, не то что отдельных особей. Будь любезен любить без унижения, без заунывных слез... Как, должно быть, был изящен этот Ферма, но прежде был Деофант со своей «Арифметикой». Просле­живается цепочка, родственность начал, прилив, отлив крови. И я тут же, без преувеличений достоинств. Свободе не от чего избавляться, но она не пребывает в покое. А движение идет во все стороны. Парадоксаль­ность стремления доказана. Ферма, великая теорема Ферма — один из парадоксов беспредельности. Тем бо­лее, тем более...