Я выплескиваю из ковша оставшуюся воду — все равно Верку теперь не дождешься.
Из дома, из желтых растворенных окон, пахнет яблоками. Мать для сладости посола капусту прокладывает яблоками. Отец по воскресным дням водку закусывает ими и морщится.
— Гришка, спать иди! — зовет из окна мать. — Опять убежал куда?
Покричи, покричи, а я пойду к омуту ноги мыть. В омуте луна круглая плавает.
Сквозь Лаз в заборе я выхожу на улицу. Йод звёз­дами в черноте стихла деревня, притаилась огоньками окон. Луна запуталась в березняке, и потому свет от нее падает на один лишь край деревни, синими полоса­ми настилается, и крыши будто выкрашены в голубой цвет. А на главной улице с колодцем темно и тихо. Зай­дешь в струю яркого света, падающего из окон чьей-нибудь избы, и зажмуришься, как светляк засветишься. И хоть дальше по темноте шагаешь, а все одно кажется, что светишься.
Я подхожу к колодцу, заглядываю в него — воды не видно, только глубоко-глубоко отблескивает отражен­ная звезда. Крикни в сырую пустоту, и голос расколет­ся льдинкой, прозвенит по черному замшелому срубу, и колодец вздохнет, ударит холодком в лицо, возвратив назад эхом вскрик.
К омуту я почти бегу, угадывая тропу. Вот я попал под лунный свет, выскочил к бугру и увидел: у омута стоят двое. Они стоят у кривой тонкой березы. Теперь и ноги не помоешь. Выдумают же гулять в такую темень.
Он закутал ее в пиджак. Ей тепло. Она тихонько посмеивается... Верка!
— Пойдем в стога?.. Я ж просто. Боишься? v
— Чего мне бояться? Цветы вчера на окно ты по­ложил?
— ?
— Ты?
— Я, ну да... А еще кто ж.
— Я их в банку поставила. Пахнут хорошо.
— Пойдем в стога. Посидим. Сама понимаешь... Рано иль поздно — все равно.
— Чего?
— Пойдем...
Он берет Верку за плечи, прижимает к березе. Верка отступает в сторону. Она держит руку у рта — не пой­мешь, то ли смеется, то ли заплакать собирается. Пид­жак падает с плеч на землю, и Верка опять в белой кофте.
— Не трожь... Не трожь, сказала.
Он поднимает ее на руки, несет к мосткам. Сейчас я закричу. Это Панька. Я подбегу к Паньке, вцеплюсь в него и буду вопить, пока он меня не убьет. У него кулаки тяжелые, с наколотым якорем.
— Пусти, сказала... Да пусти! Что же это, а? Пус-ссс-ти!
Верка вырывается, и голос ее все тише и тише.
— Пусти, Пань. На что ты так делаешь?.. Как же я дальше-то буду?
И Верка вдруг бьет Паньку по лицу и захлебывает­ся плачем. Панька мычит. Верка уже стоит на земле. Панька, закурив, уходит в мою сторону.
— Дура! Психованная!
Верка обхватила березу и плачет. Береза тонкая и гнется. И Панька, уходя, будто стреляет в нее:
— Дура!
Он уходит все дальше и дальше. Вот зашел в косую
тень забора, вынырнул на лунный свет и пропал. И Вер­ка не плачет, а бежит на меня, шепчет:
— Паня! Паня-ааа! — И голос ее все громче и громче.
Я выхожу ей навстречу. Сейчас я буду заикаться. Я всегда заикаюсь, когда волнуюсь.
— Кто это? — пугается Верка.
— Я - Гришка...
— Гришенька, миленький, побеги за Панькой. Ска­жи... позови... я... Побеги, Гриш...
— Вче-вче-ра... я те-те-бе цветов принес... — Все равно, Гриш. Побеги, а? Верни...
Больше я ничего не могу сказать. Я хочу и не могу. Я иду от Верки прочь, и на меня летят звезды. Далеко впереди маячит черная спина Паньки. Сзади шепчет Верка:
— Скажи, любый он мне...
...Дома я залезаю на сеновал и падаю мокрым ли­цом в пахучее теплое сено.