КАВАЛЕРЫ

Малахай ему одолжили на зиму, беленький, пу­шистый. До этого он уши перевязывал шарфом, а свер­ху накладывал кепочку. В зеркало глядеть не хочется, до чего нелепо — бабка и бабка с раздутыми щеками. Хохоту на целый двор: «Блокаша-то сдаваться из окопа вылез!» А как в малахае вышел, с уважением рассмот­рели и пощупали: ни у кого такого не было.
То, что велик малахай, не беда, он бы на всякий согласился. А там, до другого снега, война окончится. Вот потекут сугробы, шапку вернет целехонькой, а пока пускай носится, небось не облезет: голове нельзя за­мерзать. Скоро и житуха наладится, досталось — даль­ше некуда. Мать вот больше ниоткуда не придет, отца не будет...
Куда положили мать, он постарался запомнить — дорога там петлю делает, дерево и три дома вдали, по четыре окошка в каждом. Поел маленько снега с мо­гилы, и все. Отец, как сказали, погиб — железом его разбросало. «Это как же можно разбросать?» — задумывался он, однако не осилил чужое понятие. Но слово 15 осталось, и за ним стоял страх. Должно, там много бы­ло огня, рассудил он, черная земля поднялась к небу и упала... Теперь не сыщешь отца: разбросало.
И вздохнул, погладил шапку и захрустел по снегу. Они с Малюбой были эвакуированные, блокадники. Выделили им комнату. И так уж получилось, стали звать его Блокашей. Кто-то угодил в точку. «Витек, Витюша» — забылось само собой, смерзлось где-то, а «Блокаша» — пришлось впору по сочувствию и жалости.
Зима удалась снежная, с буранами, запросто вет­ром захлебнешься. На новом месте и прижились по новогодью. В своем углу и отогрелись. Снегу намело «подокна. Откинется с утра штора, смотается валиком наверх, и комната плывет, плывет, качает ее, особенно если ветер гонит туманом снег, а печка теплом пышет.
Пересек Блокаша двор. Одному тоскливо — книжки перелистал, дома и деревья нарисовал на газете огрыз­ком карандаша, похлебал кипятку с сухарем — при­томился на шести метрах. Тихо так, слышно, как сердце бьется.
Красный из камня дом выходил балконами на улицу, а другой, не нарядной, стороной теснил двор, по­тому что вокруг жались деревянные домишки, в заплатах, с перекошенными крышами, с дверьми на раз­ный манер, сараюхами, пристройками, лестницами, чердаками. Двор был интересный, приманчивый в каж­дом закутке, с отдельными запахами по углам, замка­ми, окошками.
В тупичке, куда и ветру не пробиться, скучала заиндевелая лошадь. Со вчерашнего вечера скучала, кто и пригнал сани? К темну забросали ее мешками дырявыми, еще чем-то бесполезным и — оставили. А утром наросли сосульки на нижней губе, страшно глядеть. «Все же не сбежала», — опасливо потрогал теплый бок мальчик. И все искал, искал — куда же подевался хозяин саней.
Горячий пар от дыхания тек по голове лошади и превращался в белые иголки. И ресницы засахари­лись. От кобылы сытно пахло навозом. Глаза ее спали открытыми, а снился ей, может, рыженький жеребенок. «Голодная, поди, — подумал Блокаша, — вот и спит, хорошо хоть ноги держат. Была бы на двух, свали­лась бы на снег...»
На свободном пространстве ветер облизывал сугробы. Блокаша спустился по мерзлой лестнице в подвал. Повозился с тяжелой, будто целиком из рваного, вспу­хающего войлока, дверью — наконец справился, под­натужившись, и дверь без промедления охнула за спи­ной, притянутая пружиной. Он всякий раз замирал тут, у порога, принимая телом густой, упругий звук, как будто втолкнули его сюда, в посеребренную морозом мглу, и замкнули позади щеколду.
Блокаша почесался и протопал к угловой, притаив­шейся «пещере». Он так ее называл — «пещера» — комнатку укромную, которую не приглядись, не заме­тишь: дверь сливалась со стеной.
Свет из окна, занесенного снегом, оставался висеть наверху.
Блокаша постучал валенком — слабый, тупой полу­чился звук, — но его услышали: дверь отпахнулась, и он вошел в полумрак жилища. На полу плясал отблеск огня, как стайка желтых бабочек.
За столом сидел суровый мужчина и понемногу что-то жевал. Он только глянул из-подо лба, но, будто ничего не увидел, — опять сгорбился. А темная женщи­на, что открыла дверь, забралась зябко на постель. Ска­зала нараспев: