Солнце заполняло ее лицо. И она с удовольствием подчинялась ему, чуть запрокидываясь.
Она это часто видела во сне — как прыгает с пара­шютом. И парашют не раскрывается. И она падает, падает... И просыпалась. И, сидя в темноте, еще ощу­щала полет. Новенький месяц плавал в окне и не падал. «Я научусь прыгать с парашютом. И когда-нибудь не открою парашют». Она зажмурилась. У нее была зор­кая память. Она помнила давний хруст снега. Отец вез ее на санках. Она помнила узкий, ровненький след от санок. Если бы она похозяйничала зимой, она бы все в точности слепила таким же. В последний раз она сказала отцу: «Что с тобой стало? Ты трусишь». И он заплакал, старый человек. Плакал, не снимая очков, повторяя: «Держись, доченька. А? Держись. А?» — «Ты меня пустишь учиться прыгать с парашютом? — спро­сила она.— Почему ты меня не пустил раньше? Я во всем слушалась тебя. Ты должен был». — «Вместе пой­дем. Я знаю, ты мечтаешь. Я уважаю твои мечты. Если не пустят меня, то и я тебя не пущу. Ты единственная у меня. Вместе только». Она прикрикнула на него: «Хватит плакать! Как ты можешь?» Только так она могла подействовать на него, Только так она, могла, чтоб самой не зареветь. Она была похожа на мать, я с тех пор, как матери не стало, она осталась его надеж­дой, его окружением, единственным. «Ты же воевал,— уговаривала она его. — Ты же знаешь что почем. Ты не имеешь права. Ты же отец». Она в первый раз уви­дела его слабым, сгорбленным. «Ну, вспомни, что ты рассказывал мне. Ты был честен в своих рассказах. Ты увидел, как я красила ногти. Ты сказал: «А я видел безруких девушек». И все. Я поняла. Как я понимала тебя, ты сильный, отец. Я знаю. Ты и не такое выдер­жишь».— «Что ты говоришь? Что ты говоришь? Что ты имеешь в виду — «не такое»? Как...» И закрыл лицо руками. «Я помню, как ты вез меня на санках. Все помню. Твои большие калоши. Я вообразила, что это медведи. Ох, каким ты был большим. Вот сейчас я слы­шу, как пах тот снег. Он пах чистотой. Если я встречала хорошего человека, я слышала запах снега. Утреннего. Того самого, когда ты вез меня в детский сад». Он слушал ее и светлел. Он протер очки. И она, потянув­шись к нему, легла головой на колени и засмеялась. Они открыли снова ту сторону, где были лишь вдвоем. «Ты светлая,— сказал он.— В тебе света для всех хва­тит. Светлый мой человек, ты должна... Слышишь?» — «Слышу, слышу,— смеялась она и не могла остановить­ся.— Слышу. Я всю жизнь тебя слышала».
— Смотрите, как блестят стекла.
— Блестят.
Я вам книжку подарю. Хорошо? — сказала она.— У меня ничего больше нет.
— Спасибо.
— Вот и наслушались. Капли падают, человек рас­тет. Закрывайте окно. Скоро придет врач. Он строгий, но беспомощный.
— Завтра тоже будем слушать?
— И завтра, и послезавтра. Надо каждый день.
— Что?
— Петь капли.
...Карнизы и деревья подсыхали.
Когда к ней склонился врач, она сказала: «Вот и не раскрылся парашют...»
Капли кончили петь в среду.
Он стоял у окна. Внизу какой-то человек не знал, в какую идти сторону. Под мышкой у него, как сверну­тый парашют, нелепо торчал узел.