— Счас.
— Ордена в материю уложу. Или не так, давай при­стегни их для полной красы. Какой у меня ухажер-то ладный!
— В другой раз, может, а?
— Сделай одолжение. И в баньке помылся.
— Ошпарился, однако.
— Не беда. Пошалил кто-то, и бог с ним. А за собаку не переживай, зачумленная она была, места себе
не находила... Жить будем! Сокол ты мой орденоносный, стало быть, теперь муж мой.
— Так ведь, Анастасия, подсолнух за солнцем ходит.
Ставит перед Федором зеркало Анастасия, чтобы пригляднее тому ордена вешать.
Смеется потихоньку и цепляет медальки домоуправ.
— Победа скоро. Праздник! День замечательный. Замужество наше. И цвет нынче рано пошел.
Гляжу я из тупичка, из печали своей сторонней, на их согласие, как на ожившее кино.
Смеется Коклихин, забавляется как будто. Впервые я слышу его смех. Приберегал для Анастасии.
Снимает с гвоздя гармонь Лотфуллы, к груди при­слоняет. Потом уж садится и прямит спину.
Передо мной Федор и Анастасия словно бы врезанные в ночь золотистой рамой окна.
Тупичок мерцает, подрагивает тенями.
Стекла Анастасия промыла до прозрачности, их точно бы и нет вовсе, такие они чистые, без трещин, чуть под­прыгни — и входи в гости.

Ой, ты сад, ты мой сад,
сад зелененький,
Что ты рано цветешь,
осыпаешься...

начинает Федор Коклихин музыку. И теплый, осторож­ный голос будто прикасается к моему тоскующему сердцу.