ИГРАЕТ СТАРИК НА ГАРМОНИ

— Хомуш! Хомушка! Где ты?
Сестра меня зовет от порога. Чего ей еще надо? Испугалась, что стемнело, что двор опустел. Собаки взлаивают — то далеко, то близко, перекликаются. А я тю-тю, пропал, сам черт не сыщет. Не надо мне никого видеть, один хочу побыть.
Сестра Ляна боится темноты. Ей, кажется, так легко перед ночью потеряться, заснуть где-нибудь. На лунном свету запросто позабыть обо всем, поплыть головой, так она думает… Измучилась страхи для меня сочинять.
— Миленький, отзовись хоть! Ну, хватит скры­ваться!
Целый длинный день я был на виду, промозолил глаза, да и сам притомился. Усталость уходит из меня, если я один и никто не тревожит, не теребит по бес­толковости.
Уже осень пришла — ни ветра, ни дождя. Сушь.
Собирается вокруг тишина до шороха малого.
Вон Федор Коклихин гармонь берет, на колени ста­вит. Почти каждый вечер задумывается. Окно не рас­крыл, простудить тетку Анастасию опасается, она ему сынка обещает родить. Она скорая, глядеть на нее приятно.
До меня музыка и через стекло дойдет, не задержит­ся: слух у меня — как у зверя ночного, слышу будто и паука ползучего, и птицу на гнезде,— столько звуков, что даже уши ломит и звон стоит в голове. Мне бы игре на гармони обучиться, печали не знал.

Ой, ты сад, ты мой сад,
сад зелененький,
Что ты рано цветешь,
осыпаешься...

пробует потихоньку домоуправ гармонь, согласует с го­лосом. Одна и та же песня у него для начала. Анастасия подсаживается поближе, прилипчивая, руки на жи­воте складывает. Глаза у нее такие, словно с берега лодку провожает.
— Хомуш!
Коклихин останавливает гармонь, прислушивается: хозяин все же, до любого стука-грюка есть дело. Но Лянка больше не зовет. Может, к воротам пошла...
Никогда бы я не смог поверить, что он умеет смеять­ся, этот пригорбленный старик. Теперь-то я думаю, прикинув с иной высоты, ему было едва к сорока. Но потому, наверно, как лицо его измученно поворачива­лось к свету, кололось о воздух щетиной, было мелко-мелко изрыто, точно проклевано птичьим клювом, я и принимал немногословного, насупленного домоуправа Федора Коклихина за старика, считал по неразумению навсегда больным. За большие ли валенки с переко­шенными задниками, за поношенную телогрейку — зи­мой, за несносимый, в забуревших пятнах, пиджак — летом. Старик и старик. Да и хромал он, то шибко, а то, как притворялся, забавно, вихляясь. Мешок таскал на плече, чего и хранил в нем. Карандашик за ухо прятал. «Ужасно хозяйственный! — говорили про домоуправа.— До лютости работу почитает...»
Собаку, которая прижилась подле него в сенях при­стройки, я боялся, как бешеной. Она скалилась на меня и хрипела без лая с любого расстояния. Жуть какая была упрямая и постоянная в злости. Прижмется к стене задом, выгнет ее тугой внутренней силой, и ще­рится, и всхрапывает, как придушенная, а голос в гру­ди разрывается, клокочет под глухой, вздыбленной шерстью. Страсть, как злилась на меня неизвестно за что. И ведь не дразнил я ее, псину вредную. А мослы я бы и сам поглодал с превеликим усердием, да не было супа, откуда их можно было бы выловить. Картошку и ту жарили на рыбьем жире. Может, псина и бесилась с голодухи, щелкала зубам и на пролетающих мух. Где ей, несчастной, знать, что война кончилась, скоро год, как по радио объявили об этом, что жизнь обещает наладиться. Обещает снабдить всякого сытостью и удо­вольствием. Какие они, удовольствия, и представить невозможно, а мечтать с закрытыми глазами не запре­щается. Вполне может быть, и собака видела свою миску полнехонькой только во сне, хлебай не выхлеба­ешь, куриные потроха и косточки дробила зубами. А как освободит глаза от обманчивых фантазий, до ра­дости ли, ну, само собой осклабится, если кто побли­зости маячит, громыхнет пустой миской и ляжет, от­вернув морду к стене, вздохнет тяжко: собачья жизнь...
А прихрамывающий старик Коклихин поселился тут недавно. Сбил ломиком замок с двери, почесался у по­рога, переминаясь, и оглянулся-на любопытствующих жильцов. Во дворе всегда слонялись старухи в ожида­нии свежих перемен и ненадежных слухов, туда-сюда, туда-сюда, не задерживаясь в тени.