ГУЗЯ

Эта история потрясла устои нашего двора. Мне да­же показалось, стекла стали сиять чище »и на заборе повыцвел оскорбительный мел: «Мортон дурак». То ли хорошо поработал дождь или просто осыпались неуве­ренные, качающиеся буквы, но в одно прекрасное утро вовсе исчезло это последнее украшение, и дворник, ни с того ни с сего решил сделать забор новеньким и покра­сил его свежей зеленой краской.
Мортоном я стал неожиданно. Так, наверное, пря­мой человек становится горбатым. В цирке выступали борцы Мортон и Жемчужный, две глыбы потного мяса. Они катались по арене и вскрикивали от боли. У Мор­тона было печальное лицо с большими черными глаза­ми навыкате. Он передвигался осторожно, ощупью, рука его точно ласкала шею Жемчужного, всякий раз со­скальзывая в пустоту. Не знаю почему, но я болел за
него. До финала он дошел легко, обхаживая своих Со­перников скользящим шагом, а потом вдруг всего лишь на какой-то миг застывал в напряжении, и противник оказывался распластанным на ковре. Цирк падал на Мортона водопадом, а он стоял посередине освещенной арены, обводя глазами бушующую галерку, и не улы­бался, словно ему было все равно. Жемчужный же вы­летал на арену, как коршун, разбросав руки. Он что-то выкрикивал, гортанно, со страшным присвистом. Роди­мое пятно лежало на его шее, как розовый бант. Про­жекторы скрещивались на груди длинными шпагами и Жемчужный опирался на острый свет. Он играл бровя­ми, кланялся низко, голый череп взблескивал тор­жественной печатью солнца. Улыбка его была потной и блестящей от вставных зубов. Я сказал;
— Мортон все же сильнее.
Надо мной посмеялись, и на следующий день я уже должен был забыть свое имя. Я стал Мортоном. И это всем понравилось, даже очень — малым и взрослым. Я не затыкал ладонями уши, хотя отчего-то мне было обидно. В переулке новая кличка прогремела, как тря­ская телега. Мо-о-о-ртон, вздыхали булыжники.
— Кто это тебя так? — спросила мать.— Мортон — бандит какой-нибудь, а ты? Доигрался. До чего дошел.
— Мортон! — с удовольствием кричала Гузя, моя сестренка.
— Все люди как люди,— сокрушалась мать.— А у меня сын — Мортон. Теперь уж до самой смерти поне­сешь. Не забудут, не надейся.
Я молчал, разглядывая собственную тень. Гузя кру­тилась возле, щипала меня незаметно, как синяя муха. Было у нее такое синенькое платьице. Я отмахивался, но она не унималась, изображая настойчивый самолет. А пальцы у Гузи были цепкие, колючие, быстрые.
— Мортон! — жужжала Гузя. Она выскальзывала к столу, победно выхватывала бумагу и .показывала мне: — Это ты. Это Мортон. У него усы и борода. А где у тебя усы? А где борода? Эх, Мортон!
— Отстань! — срывался я на крик.— В кладовку запру, крысы съедят. Поняла? Ух, как ты мне надоела. Марки клянчила? Клянчила. Цыганка ты, а не Гузя. Не дам, ходи отсюда!
Я всегда так говорил — «ходи отсюда», когда шиб­ко сердился, и Гузя сразу затихала. Она выжидала какое-то время, бродя из комнаты в кухню, из кухни в комнату. Чего она там кумекала в серьезном одиноче­стве? Потом садилась в укромный уголок на корточки между чемоданом и телефоном и дышала на коленки. Первым не выдерживал я. Словно, между прочим, стерев неуместную улыбку, я произносил, тихо рассуждая:
— В чапаевцы, что ли, сыграть. Гузя, конечно, не хочет. У Гузи мертвый час. А в чапаевцы можно и од­ному. Все равно бы Гузя проиграла.
Она пересекала комнату, решительная и суровая, хотя кудряшки на затылке вовсю смеялись. Гузя подтя­гивала чулки и хватала с подоконника шашки. Встря­хивала доской, как громким бубном. Курносенькая Гузя взмахивала воображаемой саблей и надвигалась на ме­ня выпуклым лбом. Я садился по-турецки на коврик, поплевывая на ладони. Гузя делала то же самое. Она копировала меня достоверно и аккуратно, теряя само­стоятельность. И начинался бой.
Как Гузя ни старалась, она проигрывала и в самый критический момент сметала всадников с доски, крича над моей головой;
— Ничья! Мортон жильда! — И стукала меня по спине. Еще она умела плеваться, как верблюд, и я мо­лил бога, чтобы он не позволил Гузе воспользоваться грозным оружием.