— Собирали, собирали, и бросить...
— Подумаешь, мешок с желудями. В войну целые корабли топили. Все равно другие нанесут. Девать бу­дет некуда, на свалку выбросят.
— Что ты говоришь, на свалку?
— Я ж так. Надо было бы позвонить по телефону сторожу, и был бы полный парад. Теперь вот, как сусли­ки. Бросай его к чертовой матери!
И россыпь желудей на мокром асфальте. И бегущие по тверди земной огни фар. Мимо. Я один. Я сгребаю желуди ладонями, засыпаю назад в мешок. Далеко перемигивается город теплыми огнями. Там пьют чай, там печка стреляет углями. Там волнуется мать. Я за­тягиваю, обдирая ногти, веревку на шее мешка. На­крепко, чтоб ее нельзя уже было развязать, а только разрезать ножом. Я пытаюсь взвалить мешок на себя, но это все равно, что вырвать дерево с корнем. Я воло­ку мешок по асфальту и разговариваю с ним, как с жи­вым трудным человеком. Мешок намок, и я боюсь — вдруг он лопнет по шву, и тогда желуди раскатятся по
дороге, как застывшие слезы земли. Машины будут их давить колесами. Но что же делать, что же придумать?
Я осмотрелся. За спиной остались насыпь и рельсы. Низкие, тощие деревья по обеим сторонам шоссе равно­душно принимали дождевой косенький ветер. Завтра листья высохнут и станут еще легче, готовые для встре­чи с землей. И не верится даже, что уже октябрь, что уже посыпаться скоро снежной крупе и затвердеть для первого снега полю. О, это одиночество на большой до­роге. Замерзшие руки, обнимающие мешок, дрожали. В безысходности я сел на мешок, сжался, собирая в се­бе хоть какое-то тепло.
— Ты чего же тут сидишь, на дожже-то, сирота казанская?
Передо мной дышала невидимым паром лошадь, и человек, накрытый дерюгой, сидел в телеге. Огонек цигарки тлел, обещая спасение.
— Где живешь-то?
— В городе.
— А в мешке чего?
— Желуди.
—- Их ты! И куда ж столько?
— Надо,— сказал я.
Дерюга слетела с головы. Мужик словно спохватил­ся, почуяв, как замерз я.
— Давно сидишь?
— Давно.
— Залазь на телегу. Да оставь мешок, я сам под­брошу. Какая силенка.
Но я ухватил тоже за один угол, чтобы меньше бы­ло незнакомому человеку тяжести. Мешок прикрыли соломой, а сами уместились под одной дерюжкой, со­греваясь дыханием. Лошадь тронулась, не дожидаясь окрика. Стучали копыта по камню, шуршали колеса. Мужчина обнял меня рукой и мычал какую-то долгую, грустную песню без слов.
— А ты один мешок набрал?
— Нет, втроем.
— Я гляжу, одному с таким делом накладно. Где другие-то?
— Уехали.
— А тебя бросили?
— Не знаю. Они на велосипеде.
— Ну и ребятки. Куда же столько семян?
— В школу. Леса будем сажать,— сказал я поте­рянно.
Мужчина тихонько посмеялся, совсем мало, чтобы не обидеть меня.
— Лесничие,— сказал и прижал рукой покрепче.— Ничего, обмозгуемся,— проговорил непонятно и стран­но.— Теперь куда ж мы с мешком?
— Домой,— твердо сказал я.— А утречком мы с сестрой оттащим на тачке.
— Дело бросили и укатили, стало быть. На велоси­педе. А ты так и стоял один на дороге с желудями?
— Стоял.
— Тепло?
— Согрелся маленько.
— Чаю попьешь, вовсе отойдешь.
Лошадь шла хорошо. Может, застоялась в конюш­не, а тут обрадовалась дождику и дороге. И меня подо­брала, случайно.
Глаза мои слипались, голову клонило. Шум дождя успокаивал. И было это будто сном — то, отлетевшее назад: как я стоял, обняв мешок, на темной дороге и далеко впереди светился и приманивал к себе город,
Я не понимал еще, что кто-то предал меня, оставив один на один с жизнью.