ГОРЬКИЕ ЖЕЛУДИ

Толя Муреев топчется в сугробе, и мы с Володей тихо и внимательно следим за ним. Мы не упускаем ни одного движения Толи, мы даже слегка наклонились вперед. А Толя небрежно посматривает вокруг, словно стоит на холме, а мы внизу, как два крошечных воробья. До этого он долго готовился за оградой, поправляя просторные штаны и похмыкивая. Темно-синие шаро­вары закрывали наглухо валенки, только проглядывали едва-едва носы обувки и празднично поблескивали коньки. А что это были за коньки! От них рябило в глазах и щипало в горле. Мы называли Толины коньки «ножами» и были уверены, если на них выбежать на сверкающий лед, будут побиты все рекорды. «Ножи» — от такого слова у меня что-то падало в груди, и гул стоял в ушах. Толя добросовестно обживал сугроб, словно бы ему вовсе не надо было выезжать на проез­жую часть улицы, а вот просто он вышел поглядеть на солнышко, потоптаться в сугробе и все. Он, конечно, хитрил, пока мы на другой стороне перебрасывались едкими словами.
— Хвальба. Штаны напялил.
— Ржавыми коньками фикстулит. — Отец у него знаешь кто-ооо... Толя и не глядел на нас, неинтересные мы были для
него.
— Лупануть бы его,— мечтал Володя.— В сарай заманить и снегом накормить, чтобы сосульки из глаз потекли. Поревел бы, как хорошая корова.
Зависть — дело серьезное и хлопотливое. В ней и
уважение к тому, кто владеет твоей мечтой, и обида на кого-то, обделившего тебя радостью, и тоска, будто крылья, подрезанные за спиной. А главное — глаза ши­роко раскрыты для будущей жизни: уж там будет ина­че, там у тебя годов прибавится.
Завидовали мы Толе Мурееву, ой как завидовали. Летом он раскатывал на велосипеде, и большая гордость сияла в его глазах. Зимой он заправски, как конькобе­жец, закладывал руки за спину и блистательно рассе­кал проулок. Даже на сильном ветру шапочка на голо­ве не шевелилась. Прикрутить коньки на валенки не так-то просто. Надо, чтобы нога слилась с коньком плотно, и тогда почувствуешь себя хорошо и звонко стоящим на крепком снегу. Теперь уже никто не при­кручивает коньки на валенки. Это слишком ненужно и красоты никакой. Другое дело тогда — вылетишь за ворота, на ходу застегивая телогрейку, заглатывая све­жий ветер вперемешку со снегом, а там уже простор пе­ред тобой, чтобы жить весело и беззаботно. Улица не баловала машинами, больше лошади дышали паром и всхрапывали и несли сани не по своей нужде, потому что возчик путал кнутом. И этот свист кнута и полозьев пролетал по улице, взвихривая снег. А мы глазели на легкий бег саней и распаренных лошадей, седых от инея, всегда насупленных возчиков, жестоко подгоняющих голубых от мороза коней. Ветер, обдувающий хо­лодной пылью снега, зажигал румянцем наши лица.
Нет, такое не забудешь, такое будешь помнить долго, как чужое, сохраненное дыхание. Жалел я лошадей, не­навидел возчиков — будто меня секли они кнутом.
Потоптался Толя в сугробе и вышел медленно на дорогу. Снег спрятал валенки, словно не мучился Толя с веревочками »и палочками, собираясь кататься, а про­сто зашнуровал туго белые ботинки, поправил шапочку и... Он просквозил до угла, развернулся и помчался к нам. Мы с Володей отошли в сторонку, чтобы не ме­шать упражнениям Толи. Он очень старался, он, каза­лось, издевался над нами.
— Чего уставились? — сказал вдруг Толя, подъез­жая к нам.— Надевайте свои спотыкачки и спотыкай­тесь на каждой кочке. А то уж наморозились, как со­сульки.
— А нам неохота. У нас, может, тоже «ножи» есть,— сказал я.
— У меня вот дирижабль в сарае лета дожидает­ся,— сказал Володя.— На Кавказ собираемся слетать. С ветерком. С высоты на тебя поглядеть, конькобежца.
— Парашютисты! — Толя ковырнул коньком снег. И мы поглядели в рваную ямку.— Дирижаблисты. Ко мне придете на елку, маленько погуляем.
— К тебе? — мы округлили глаза.
— Ага. В шесть часов вечера.
— После войны,— добавил Володя.
— А война уже кончилась,— отпарировал Толя.
— Нас не пустят,— сказал он. — Там у вас милицио­нер по забору ходит. Тебя охраняет.
— Я вас встречу,— успокоил нас Толя.